Урок для мамы-алкашки 1
Обычный, как всегда, вечер. За дверью послышался шорох. Кто-то нетвёрдой рукой пытался попасть ключом в замочную скважину, и постоянно тыкался мимо. Это могла быть только моя мать. Разумеется, как всегда пьяная в хлам. Приползала на брюхе, иногда, не имея сил дотянуться до замка, засыпала на лестничной площадке. Хорошо, что сегодня одна. А если притащит на хвосте какого-нибудь нового знакомца, как правило также пьяного, а часто и буйного? Который будет валять её всю ночь, переходя из одной дырки в другую, орать и материться, требовать и от меня, чтобы я оказывал ему внимание как гостю? Будто я ему «шестёрка» или он нужен
мне.Сколько я помню свою мать, более-менее трезвой можно было увидеть её крайне редко. Отца не знал. Говорили, что он исчез когда она попала в роддом. После этого её совершенно стало нести с катушек, хотя и раньше она крепко дружила с бутылкой. На любой работе она долго не задерживалась, в конце концов перестали принимать куда угодно вообще. Каждый день она приводила за собой хотя бы одного, а то и двух, даже и троих мужчин. От некоторых из них смердело как от выгребной ямы. Начиналась пьянка, приносили они с собой и кое-какой закусон. Я их боялся, убегал из дома, прятался у кого-нибудь из соседей. Меня подкармливали, жалели. Иногда что-что из еды оставалось от пьяных «пиров». Вроде нескольких килек на дне банки, недоеденный варёной картошины или обгрызенных горелых корок хлеба. И мне всё время казалось, что люди везде смотрят на меня так же, как и на мать — с какой-то гадливостью, презрением, перенося эти чувства с неё и на меня — «А, этот… Той «синюхи»… Той шалавы…». Уж лучше бы меня у неё отобрали! Здесь я чувствовал себя изгоем. Друзей старался не иметь, жутко стесняясь и стыдясь себя, были только знакомые и приятели. Не приглашать же кого-то в нашу насквозь прокуренную вонючую квартиру-помойку с висящими клочьями ободранных грязных обоев, абсолютно стёртым полом и чёрным потолком с обвалившейся штукатуркой! Со стёклами, мутными словно матовые! Без мебели, с чудовищной чёрной ванной, унитазом без сиденья и со сколотыми краями, оббитой ржавой раковиной на кухне с таким же разбитым краном! Сейчас хоть я поддерживаю хотя бы какую-то держащуюся несколько часов относительную чистоту.
Затем было училище, армия, служба в инженерных войсках. Проще говоря, стройбат. Хотел остаться по контракту, чтобы уже больше не видеть этой пьяной рожи. Но не подошёл по физическим данным. Оказались претенденты куда более сильные и выносливые, а хлюпикам платить за службу, где они малополезны, никому не надо.
Вот теперь мне двадцать один год, я состою на службе занятости, и не могу найти работу. Может там получил бы общагу, даже жил бы в бытовке, но ушёл и забыл бы про эту мразь. Но! Маляр-отделочник без опыта, да ещё и такой доходяга, никому не нужен, на стройках и так полно знающих дело умелых «гастеров». Здесь тоже словно зловещая тень от мамаши преследует меня. Из тех грошовых пособий по безработице едва-едва хватает на оплату за жильё. Ну, ещё субсидия по квартплате. Бывает, подхалтурю. Матери денег не даю, что остаётся, проедаю сам. Эта сука или выпросит, или её подкормят, да ещё и нальют очередные сегодняшние «ухажёры». Хоть бы её грохнули где-нибудь!
Ключ всё царапает и царапает около замка. Ну, я уж не пойду ей открывать. Не попадёт в замок, уснёт под порогом, да и пускай! Скорей бы уж подохла эта вечно пьяная тварь!
Но вот замок повернулся. Мамаша вошла, держась за стенки. На кухне напилась воды из-под крана, и кое-как держась на ногах, спотыкаясь, проползла к себе в комнату. Заскрипела расшатанная железная кровать, и вскоре после нескольких матюгов послышался хрюкающий храп.
Мне было уже не впервой снимать с неё грязные, а иногда и обоссанные, даже обосранные тряпки. Хорошо хоть соседи не выкинули, а отдали мне старую стиральную машину, когда себе купили машину-автомат. Иначе так и пришлось бы стирать в оцинкованной лохани с пятнами ржавчины. Боюсь только одного — как бы мать с очередным «кавалером» не утащили её в пункт приёма металлолома ради сегодняшней бутылки.
Но сегодня я уже твёрдо решил, что буду делать с матерью. Довольно терпеть! Я прошёл в комнату. Спала она мертвецким сном. Начал снимать с неё одежду. Трудно, постоянно приходится поворачивать эту тушу. Несмотря на пьяную жизнь, баба она крупная, широкая сама по себе. Откуда-то из тряпок вывалился и укатился под кровать уже початый пузырёк «Тройного» одеколона. Ага, скотина приберегла себе на утро, опохмелиться! Кое-как снял с неё абсолютно всё. Уложил на живот. В кладовке взял старинную клеёнку — вдруг обоссытся — запихнул под неё. Туда же, к ней под пузо и под пизду, засунул и все её тряпки. Обоссыт, обсерет, сама и выстирает. Отыскал несколько истрёпанных поясов от плащей или пальто, и туго привязал её руки и ноги к ножкам кровати, растянув её посильней как лягуху. С отвращением осмотрел у неё между широко разведёнными ногами её заросшие густым мехом два «пельменя» и щель, в которой сегодня наверняка побывал не один член, каждый день новые; плоскую, хоть и очень широкую дряблую задницу, расплывшуюся и потому увеличившуюся в её и так немалой площади, с анальной дырой, развороченной в жуткую «трубу» бессчётным количеством побывавших там членов. Я лишь прикрыл ей плечи и спину её истрёпанным зимним пальтишком, которое она уже несколько лет подряд использовала вместо одеяла. Постельного белья уже давно не водилось, то, что было когда-то, истрепалось в лохмотья, а вместо тюфяка у неё на сетку кровати была набросана тоже уже непригодная к ношению одежда. Завтра, когда проснёшься, уж будет тебе, тварь!
Стемнело достаточно. Я пошёл во двор, нарезал приличное количество гибких прутьев, выросших на пне от спиленного дерева. Чтобы никто не увидел, бегом побежал домой. Налил с полванны горячей воды, разложил там эту охапку. Завтра попрыгаешь, сука!
Я свернул зимнюю куртку, подложил вместо подушки, прикрылся ветхим дырявым одеяльцем, и хотел уже постараться заснуть.
С лестницы раздался грохот. Кто-то ломился в нашу шаткую дверь. Следом — ревущий крик.
— Тамарка, ты тут? Открывай, сука! Ты там где, блядь! Открой на ***, падла!
И снова удары ногами в двери, готовые разломать её в щепки. Я взял утюг, тщательно спрятанный от матери, открыл замок. Перед дверью стоял качающийся тип, глядящий исподлобья выпученными как у быка налитыми кровью глазами. Он попытался просто снести меня как таран, пройти по мне и нагло войти в квартиру, но сегодня я, уже чересчур решительно настроенный, несмотря на мою тщедушную комплекцию и малые силёнки, толканул его с прыжка, и тут же врезал со всех сил носом утюга в эту красную пьяную рожу. Пихнул ногой в живот, и алкаш грохнулся назад, приложившись затылком к стене. Я захлопнул двери, пригрозил ему что вызову ментов.
— Много ли? — насмешливо спросил я.
— На банан хватало!
— Вот и высоси у ней из глотки… Банан! Она валяется, пьяная в дрисню!
За дверью — мат.
— Завтра она за эти деньги будет брать в рот! Сосать сколько скажу! — и по лестнице шаги вниз.
Ну, сосать члены этой тухлоротой мерзости так же привычно, как пить и жрать. Хотя сосать наверняка приходится значительно чаще… Знал бы ты, что ждёт завтра эту пьяную скотину! Я усмехнулся, с этими мыслями пошёл на диван, и потом очень скоро заснул.
Проснулся я не особо рано. Открыл окно. Солнце поднялось уже над крышами, и иногда появлялось между медленно идущими серыми облаками. Из комнаты матери слышалось тяжёлое хриплое дыхание, сопение. Тварь ещё не проснулась, но уже что-то близкое. А, вроде уже и ворочается! Но пока не может сообразить, где находится и что с ней такое! Прохожу в комнату. Да, эта свинья ночью и обоссалась, и похоже, не один раз! Пусть валяется в своей погани, на сырых тряпках, ей не впервой! Открыл окно и в этой комнате. На улице немного прохладно, но скоро тварюге будет жарко. Очень жарко! А пока подожду.
Проверил мокнущие прутья. Гибкие, при взмахе свистят. Но лучше, если ещё помокнут. В кладовке у нас когда-то стояла старая ножная швейная машинка. Уже давно и «головку», и все остальные металлические части были сданы в металлолом, а из частей тумбы я сделал уже упомянутую полку для посуды. Но остался там валяться разрезанный передаточный ремень. Нашёл его. Ради пробы хлопнул себя слегка по ноге. О, как сразу обожгло! И это чуть-чуть! А если изо всех сил, в полный мах? Да тут… И представить трудно!
Курва тем временем уже проснулась, но не совсем пришла в разум. Кровать скрипела всё сильнее, послышалось бормотание, перешедшее в мат и гнусную брань непонятно в отношении кого. Поняла ли она, что привязана? Я вошёл в комнату. Эта мразь смотрела по сторонам и на меня вытаращеными, безумными глазами. Дёргалась и оглядывалась, пыталась повернуться. Так продолжалось несколько минут. Наконец она поняла, что лежит на своей кровати, и несколько позже узнала и меня.
— Серёжа, ты? Что это? — прохрипела, окончательно трезвея, эта сука.
Я подошёл и откинул с неё драное пальто.
— Что ты делаешь? Чего тебе надо? Отвяжи! — мама забросалась задницей из стороны в сторону. Теперь до неё стало доходить, что лежит она передо мной абсолютно голая.
Я взял её за чёрт знает когда мытые, спутанные как пакля волосы. Повернул набок голову и несильно, но оскорбительно хлопнул по щеке. Она тут же разразилась отвратительной руганью, и я въехал ей уже настоящую оплеуху. Она поняла, что в её положении лучше говорить по-другому.
— Серёжа! Сыночек! Что это? Это ты меня связал? Зачем?
Ага! Только что был «отъёбанный козёл» и «ебливый пидор», и ещё много кто из той же плоскости, а теперь «сыночек»! Это при том, что все годы раньше я был для неё просто «ты»!
— Дай попить!
Конечно, я не какой-то изверг, тем более, пить ей не придётся очень долго. Налил в пустую бутылку из-под крана воды, сунул горлышко ей в рот. Она глотнула, и сразу выплюнула на свой «тюфяк».
— Это что? Выпить, выпить мне дай! У меня где-то есть фуфырёчек «Тройника»! В голове невозможно!
— Сейчас прояснится! Так не будешь пить? — я повернулся, унося бутылку.
Мамаша думала, что я привязал её чтобы она сегодня никуда не ходила и не напивалась. И не могла представить, что её ждёт, тем более от сына. Она стала вновь требовать отвязать её. Я взял из-под неё какую-то тряпку — это оказались её штанишки, тем более лежавшие сверху и дальше, и потому не сырые, и когда она раскричалась опять, всунул их ей в рот и затолкал полностью. Так, что глаза у неё полезли на лоб. Чулком обмотал, чтоб не выплюнула. Сложил пальто, прижал к её рту, завязал вторым чулком. Пусть в нём гасятся все звуки, а кричать ей сегодня придётся долго и громко. Она ещё не понимала, что будет дальше. Я прижал ей поясницу ладонью.
— Будешь ещё пить, скотина? Знаю, будешь! Так что сейчас я тебе покажу! — я вышел, и тут же вернулся, держа за спиной ремень от швейной машинки. Подошёл к кровати, и показал ей, встряхивая им.
Последний хмель тут же вышибло из головы этой поганой мрази. Она заёрзала и закрутила задницей, переваливая её с боку на бок. Что-то громко замычала. В глазах у неё читалась жуть. Я отступил и сделал паузу, пусть она осмыслит, что её ждёт! Тем более, мне даже стало интересно, что я, совсем ещё молодой парень, в двадцать один год, сейчас буду сечь сорокавосьмилетнюю бабу, сечь буду долго, и как она будет корчиться и кричать! И только от меня будет зависеть, когда это закончится!
До мамы всё дошло. Абсолютно всё. Она стала натягивать лямки, выгибаясь вверх, валять жопой в стороны, что-что пыхтеть и мыкать через тряпки, заныла и завыла. На её глазах появились слёзы. Меня это только взбесило.
Первый щелчок от удара показался мне оглушительным выстрелом. Рыхлая попа колыхнулась, качнулась, и сразу сжалась и затряслась. Тут же проявилась тёмная фиолетовая полоса. Она распухла и вздулась. Не знаю, какую боль почувствовала мама, но она своей задницей рванулась вбок, сначала в одну, потом в другую сторону, начала валять её с боку на бок, но уже быстрее и с ёрзаньем. Из-под плотной суконной тряпки послышалось долгое завывающее гудение. Это она, не имея возможности орать, могла только воюще мычать. Конечно, с моим «атлетизмом» — от обратной стороны — я не мог стегать сильно, и потому сделал ставку на как можно более быстрый и резкий удар. Примерился. Начал бросать вниз расслабленную руку, и когда ремень впивался в кожу, делал оттяжку, как можно более резче. Вот здесь и началось!
Я хлестал маму довольно коротким и злым нахлёстом — резко и часто, с выдохом, от плеча и с оттяжками. На последнем движении срабатывал кистью руки. Её здоровенная дряблая жопа в момент нахлёста колыхалась и покачивалась как желе. И тут же сморщивалась и поджималась. Она подбрасывала ею, ёрзала, елозила и катала попой с боку на бок насколько позволяла привязь. И — выла. Ноюще, утробно и глухо. Мне это только добавляло злости — «Вот тебе, мразь! Вот ещё, сука! На́ тебе! На! На! На! Будешь ещё пить, тварь?!». И ремень проходился и протягивался по её широкой колышущейся жопе, а она всё подбрасывала её, будто не понимая, что дёргается навстречу ударам.
Сперва я порол по обоим ягодицам сразу. Затем начал стегать по ближней ко мне, страдавшей меньше. Особенно сильно мама задёргалась когда кончик ремня попал по верхнему краю ягодицы, около разреза в середине. А, так тебе больнее, сука? Вот, на! Я примерился, и начал сечь именно так, с каждым следующим ударом спускаясь ниже и ниже, к ляжкам. Тут стало заметно, что нахлёсты в складчатую нижнюю часть ягодицы, где она смыкается с ляжкой, куда чувствительней для неё. Тут она билась и вертелась сильней и быстрей, кричала громче. Я и стал стегать то по правой половине, то по левой. Мама заюлила жопой как бешеная. А я пошёл стегать по ляжкам, и здесь понял, что это чуть ли не самое болезненное место. По одной, по другой, по одной, по другой! Вот тебе, курвища! Получи, скотина! Я уже не мог остановиться. Строчил рубец к рубцу. Отодвинул кровать на середину комнаты, перешёл на другую сторону, и там стегал и стегал, кончиком ремня по краешку разреза в середине этой дёргающейся раскачивающийся колышущейся жопы.
Сколько я дал ей ударов? Восемьдесят? Сто? Или больше? Её огромная задница сплошь была покрыта распухшими лиловыми и фиолетовыми с жёлто-зелёными разводами полосами, идущими в неправильном порядке. Я уже утомился. Мама вздрагивала и сжимала ягодицы, подёргивала спиной. И — выла, выла, выла! Бросив ремень, я ушёл на время к себе на диван, заодно давая передохнуть и маме.
Я ни о чём не думал, не припоминал эпизоды из только что прошедшего. В голове стояла странная пустота, словно ушёл сам в себя. Отдыхал только физически. Прошло больше получаса. Нет, долго нельзя давать отдыхать шалаве! Иду к ней.
Только захожу, и эта скотина задрыгалась, начала извиваться. Замычала, подвывая. Ужас, мольба — всё смешалось в этих пустых глазёнках. Подхожу. Видя, что на жалость не взять, её морщинистое коричнево-землистого цвета лицо, прошу прощения, морда со следами недавних синяков, совершенно сморщилась. Сука, вся затряслась от плача! Прижал рукой, чтобы не вихлялась.
— Хотела похмелиться? Вот сейчас я тебя похмелю!
Берусь за ремень. Тварь с ужасом следит за каждым моим движением, воет и ёрзает. Началось! Теперь стегаю по самым чувствительным местам — верху ляшек, таким же широченным, дряблым и колышущимся, как и половинки жопы, в которые они переходят. Чаще стараюсь нахлестнуть кончиком ремня туда, где ляжка переходит в ягодицу — ей тут больнее всего. Удар по одной, удар по другой, и так несколько минут подряд. Потом перехожу на другую сторону. Мама завывает, чувствуется, что это истошный вопль, заглушаемый кляпом. Изгибается и вздрагивает после каждого щелчка. Теперь и ляжки у неё тёмно-синие. Мне нисколько не жалко эту сволочь. Наоборот, приходит какое-то наслаждение. «Вот тебе! И так ещё! За всю мою израненную жизнь, и что я не смог нормально выучиться! За ночи в холодном подъезде, когда прятался от твоих пьяных гостей! Да ты бы отдала меня им хоть на съедение, если б они того захотели, лишь бы налили стакан водяры и оставили покурить «бычок»! И за сегодняшнее — получи! Когда даже в безумном сне мне не может придти мысль чтобы познакомиться с девушкой, самой обычной, без претензий, хоть с последней дурнушкой! С самым мерзким характером! Выпускницу детдома, даже несколько умственно отсталой! И хоть на сколько старше меня, только б не алкашка и не шлюха! Теперь ту боль, что я от тебя перенёс за всю жизнь, возвращаю тебе! Хоть и самую малость! А теперь так! И ещё вот так!» — и ремень хлёстко щёлкает уже вдоль дёргающейся качающейся жопищи, от самого её низу. Сволочуга надрывается в криках, слышимых в виде мычаний.