Последнее целование

    Поэтому в тот день я не удивился просьбе баб Ани заглянуть к баб Рае для устранения

очередной мелкой неполадки. Поморщился слегка, ибо у той царил в квартире какой-то затхлый старческий запах, но пошел, куда ж деваться юному тимуровцу? Сделал что надо, дважды показал хозяйке, что работает, выслушал кучу благодарностей и благословлений, и уже на пороге прихожей, надевая обувь, вдруг почувствовал дуновение от распахнувшейся кухонной двери и совсем не кухонный запах. Не «запах», нет, это слишком грубое слово. Аромат! Свежий аромат юной цветущей девушки, так не стыкующийся с ободранными обоями, ветхой обстановкой и тусклым светом от экономичной лампочки в коридоре.

— Здрасьте! – услышал я в первый раз ее голос. Молодой и звонкий, с нотками, как мне показалось, и уважительного отношения к мужчине намного старше ее, и какими-то призывными «вот она я, посмотрите на меня, обратите внимание».

    Я посмотрел. Светловолосая и зеленоглазая девушка, задорно улыбаясь и чуть склонив голову набок, стояла в проеме двери, скрестив на груди голые по локоть руки. За ее спиной чернел зев кухни, заканчивающийся колыханием некогда белой занавески на приоткрытом окне, откуда и дул свежий ветерок, донося до меня аромат ее духов, смешанный с запахом Женщины.

— Здрасьте! – ответил я и на секунду замешкался, ожидая, что баб Рая сейчас нас познакомит. Но та лишь скрипучей скороговоркой пробормотала:

— Оля, ты опять окно открыла. Сквозняк же будет, простудишься и заболеешь, сколько можно говорить? – и выпроводила меня.

— Баб Ань, а кто это у Райки в гостях? Валеркина дочь?

— Нет. Это не родная ее внучка, а брата. Из-под Владимира приехала. Или Рязани. Не помню уже. Не в той компании оказалась, отправили от греха подальше. Рая говорила, кого-то из парней там уже поймали, кого-то родители срочно в армию отправили, а девчонок в ПТУ и техникумы куда подальше. В нашей швейке учится Оля. Уважительно относится, ничего не скажу. Здоровается первой. Сумку помогла поднять недавно. Сигарету за спину прячет, когда в подъезде меня видит. Но не в курении дело, уж поверь старой женщине. У нее блеск в глазах такой. Особый. Шальной. Покатится по наклонной. А жаль, красивая девчонка… — баб Аня призадумалась и все же решила закончить свою тираду моральной эскападой. – А то и с собой потянет кого. Так что смотри у меня, — погрозила пальцем, — зубастый крокодильчик, пасть не разевай, сиди дома – не гуляй!

    Я замедлил шаги возле нее. Остановился. Улыбнулся. Улыбнулась и она. Рука инстинктивно дернулась спрятать сигарету, но поняв, что я хоть и Гена, но не Онищенко, и читать лекций о вреде курения не стану, просто выбросила окурок в форточку.

— Меня зовут Оля, — а она совсем крошка, макушкой еле достает до моего подбородка.

— Я знаю. А я Геннадий, можно Гена.

— Я знаю, — смешно так задирает голову, чтоб смотреть мне в глаза. Это тот самый блеск? Особый и шальной, как выразилась моя бабуля? Я потеряю от нее голову и покачусь по наклонной? Спорим, что нет?

— Молодец! – а что еще сказать? Допытываться, откуда узнала? Зачем? Разговор вроде завершен, я могу спускаться дальше, но она не делает попыток подняться, не двигаюсь и я. И не сдвинусь, даже если сейчас начнется пожар. Нет, если начнется пожар, я ее спасу. Подхвачу на руки и вынесу из бушующего пламени. А потом, когда она еще будет в моих объятиях и уже в безопасности… гусары, молчать!

— А вы только в телевизорах разбираетесь? Или в телефонах тоже?

— А что у баб Раи с телефоном? Чего сразу не сказала?

— Не городской. Мой мобильный. Посмотрите? – и робко так ждет ответа. Будто я могу отказать.

— Посмотрю.

— Я сейчас, — подхватив ведро, вихрем проносится мимо меня, задев складками платья и локонами волос, обдав запахом юности и свежести, словно пообещав мне весеннее солнце и чистое небо. И уже пролетом выше, снова, — подождите меня, пожалуйста. Я сейчас.

— … и здесь не «звездочка», а «решетка», потом вызов. И все получается. Понятно?

Оля, как прилежная ученица, усердно кивает. Забирает телефон из моих рук и набирает ту же комбинацию. А я забираю в свою руку ее и словно завороженный, слежу за пальчиком другой руки, которым она тычет в кнопочки. Снова по инерции она тянется нажать «звездочку» в конце, но я перехватываю пальчик и тяну к «решетке». И получается, будто я ее обнимаю. И ничуть не будто! Да, я ее обнимаю! И наши лица в миллиметре друг от друга. И мое сердце бьется в груди громко-громко, а у Оли перехватывает дыхание. Потом – нет и миллиметра, есть блаженство от касания щекой щеки, носом носа, губами губ…

…Наверное, я не смогу подробно и досконально обрисовать наш секс, как это умеют делать сеньоры и гранд-дамы нашего жанра. Мои воспоминания и впечатления от встреч с Олей отрывочны и хаотичны, словно луч прожектора, выискивающий что-то в ночном небе. То слабое мерцание звезды, то яркий блеск луны; то неподвижно висящее облако, то стремительно проносящийся самолет.

…Помню, с какими опасениями и предосторожностями я начал искать квартиру, где б мы могли оставаться наедине. И в то же время был придирчив до мелочей, оставляя у агентов не самое благоприятное впечатление о себе.

…Помню свою гордость, когда она перед первым разом села в мою машину, и мы поехали на наконец-то удовлетворившее моим притязаниям место. И помню свою досаду, когда после первого раза я привез ее обратно, высадил недалеко от дома, и она прошла остаток пути пешком, а я, в силу понятных причин, был лишен возможности проводить ее до подъезда и квартиры.

…Помню, что я заводился сразу, с первого поцелуя и первого прикосновения, а Оля еще какое-то время просто целовалась и позволяла себя трогать без ответных ласк. Но потом природа брала свое, и было безумно приятно видеть ее затуманенный от страсти взор, тонкие пальчики, ласкающие мое тело, бешеную скачку амазонки и жадное высасывание спермы в конце.

…Помню, что она очень любила мороженое.

…Помню, что иногда у нас был и анал. Бывало, уступала моим поползновениям, а бывало, и сама недвусмысленно провоцировала. Нечасто, далеко не каждый раз. Может, раз в месяц или около того. Тогда секс был не бурный, а какой-то плавный, тягучий, медленный, и я постоянно тормозил себя, чтоб не сорваться на бешеный трах, а подольше наслаждаться видом Олиной оттопыренной попки, проводя руками по ягодицам, бокам, бедрам, спине с еле заметным пушком вдоль позвоночника, добираясь и до затылка с колечками волос на шее.

…Помню ее детский восторг, когда она узнала, что я могу шевелить ушами. Каждый раз она внимательно смотрела, как я это делаю, распростершись по мне своим голым телом и удерживая руки, словно я б мог с их помощью сжульничать. И каждый раз заливисто хохотала, протягивала робко палец и касалась уха, как будто это мог быть оптический обман. Бригада клоунов на арене цирка и то б не могла вызвать ее такое веселье.

…Помню, как она содрогалась от оргазма, почему-то стараясь приглушить вырывающиеся крики и стоны, вызывая умиление и неподдельную нежность, желание слиться с ней и оградить от невзгод непростой жизни и жестокой к ней судьбы.

…Помню, что она много курила, и пепельница была усеяна кучей ее окурков с белым фильтром, среди которых парой-тройкой желтели мои. И ее нехороший кашель…

…И помню тот страшный день, когда вернувшись домой после долгой отлучки и несколько раз не сумев вызвонить Ольгу по сотовому, решился позвонить своей бабуле на домашний. Шила в мешке не утаишь, особенно за полгода, с весны по осень, и баб Аня о чем-то знала, о чем-то своей женской проницательностью догадывалась. Заплакала в трубку:

— Ой, Геночка, беда-то какая! И мы тут метались, и Рая с Валеркой, и родители ее приехали, да уже поздно было, не смогли ничем помочь, ушла девочка.

— Куда ушла? Менты забрали, что ли? Или родители увезли?

— Нет, не увезли. Здесь похоронили.

    Сильно заболело сердце. Второй раз в жизни.

— На каком?

— От деда твоего … — объяснила. – Или в церковь сходи, помолись, свечку поставь, поплачь, легче станет, Генка, Геночка мой родненький. Вот беда-то, Господи!

    Я не пошел в церковь. Я поехал на кладбище. Лил ледяной дождь, шорох опавших листьев нагонял тоску, грязь хлюпала и чавкала под ногами, осень сдавалась зиме, природа готовилась к очередной своей смерти до весеннего воскресения. Природа-то весной воскреснет, а Оля?

    Две бродячие собаки, радостно виляя хвостами, подбежали ко мне, но учуяв, что в руках у меня не съестное, а цветы, разочарованно отошли. Сторож хотел что-то сказать, но увидев мой потухший взгляд и стекающие за шиворот струи воды, молча открыл калитку.

    А вот и Оля. Холмик, венки, цветы: живые уже завяли, а искусственные в венках как живые – дождь их отмыл и очистил. Православный крест, табличка с именем и датами. Мозг на автомате вычисляет. 22 года и 2 месяца. Ровно. Спи спокойно, моя недолгая радость!

    Поправив в последний раз цветы, я поднялся с колен, отряхнулся как смог, поцеловал крест. Еще раз кольнуло сердце, уже слабее. Я шевельнул ушами, надвинул капюшон плаща и отдал могиле честь.