После Шелони

В свете заходившего солнца поля близ Велебиц казались черными — так густо были они покрыты кровью павших в битве воинов. Еще вчера тут дотемна рубились друг с другом налившиеся силой воины московского князя и тороватые новгородцы, до последнего уповавшие на помощь польского короля. Приученные к воинской дисциплине и порядку московские войска одержали верх над превосходящими силами новгородской армии, которая разумела лишь одно воинское искусство — навалиться всей толпой и рубиться в капусту.

Вдоль полей пролегала старая «соляная» дорога на юг, ведущая за пределы Новгородской земли. По этой дороге московиты, коих воевода стародубский

князь Пестрый после заслуженной победы отпустил пленить и казнить данников Великого Новгорода за их дерзостное неповиновение государю, широким потоком гнали плененных окрестных жителей.

Лишь когда девок стали гнать прочь от родных домов, когда деревня стала скрываться от их взоров, раздался нескладный протяжный вой и крики — пленницы стали валиться на теплую июльскую землю, простирая к своим победителям руки и моля о пощаде.

Среди воинов послышался ропот:

 — Крамольники! Вероломцы!

 — Родную землю без боя бискупам да Казимержу предали!

 — Нет вам милости и не будет!

Одна из девок, которая посмелее да погрудастее, скорее для того, чтобы подбодрить своих полоненных сестер, поднявшись с колен выкрикнула, обращаясь к близстоящему дружиннику:

 — А что, детинушка, не трусишь с девками воевать? А сладко лизывать зад князя татарского, козел драный?

Воины заржали:

 — Кривду лжешь, девка!

 — Вишь, как замуж хочет!

 — Да грех ведь крамольницу брать…

 — Пускай вон поганый возьмет жонку себе, ему не грех.

Московит нахмурился, пыльная броня тускло сверкнула из-под малинового кафтана, но ратник сдержал себя, зато головной воин так дернул за веревку, которой были связаны девки, что грудастая снова упала на землю.

 — Погоди! — Ибрагим кинулся к полонянкам и споро развязал узлы на руках грудастой девки. Десятник как-то косо посмотрел на рябое лицо татарина, но отдал приказ остановиться.

Татарин споро скинул синие крашенинные портки и одной рукой повалил девку на землю.

Из толпы девок раздались голоса:

 — Ох, бедная Луша, что же деется?!

 — Цыц, вероломицы, ужо вам будет, когда до княжеского стана дойдем!

Меж тем Ибрагим устроился своим огромным волосатым задом на лице девушки, глухо прорычав:

 — Теперь ты лизать зад татарский, новгородская тварь!

Девка крепко-накрепко сжала губы и попыталась отвернуться, но силы были слишком неравны.

Толстый палец Ибрагима больно надавил Луше на подбородок, так что девке пришлось побороть отвращение и ткнуться носом и ртом в пахучий татарский афедрон.

 — Лижи, сука, лижи — Ибрагим наседал на чуть не потерявшую сознание от тяжести и стыда девицу, ерзал на ее красивом лице, устраиваясь поудобней, громко выпустил газы под нос Луши и тотчас же его анус начал выдавливать из себя длинную темно-коричневую колбаску, которая теперь покачивалась прямо перед устами новгородки. Наконец, Ибрагиму удалось, надавив на потаенные точки, раскрыть рот лежащей под ним девушки и первый кусок кала упал в широко раскрытый алый рот Луши.

Толпа пленных ахнула:

 — Бох ты мой!

 — Ой, сма-ари!

Московитские воины молча наблюдали за происходящим. Редко-редко дружинники позволяли себе дать циничный совет татарину или лишний раз укорить девок:

 — Тако тебя твои хозяева Борецкие бесчестили?

Несчастная девушка все еще пыталась сопротивляться, за что озлобившийся татарин крепко ухватил руку полонянки и размазал свое дерьмо по лицу новгородки.

 — Глянь, как у поганца возстал! — Закричала одна из девок.

 — Паки руцей помогает! Ща пялить зачнет!

Ибрагим и впрямь свободной рукой залупил свою немаленькую снасть и стал ее оглаживать, в то время, как Луша, зажмурив глаза, судорожно глотала татарское дерьмо, просто чтобы не задохнуться.

Однако после того как ей пришлось проглотить говно, девушка словно потеряла ум и лишь смотрела невидящими глазами куда-то поверх голов воинов, когда Ибрагим задирал на ней сорочку. Два молодых смешливых ратника помогли татарину за руки и за ноги перевернуть новгородку на живот, и теперь он старательно харкал смрадной слюной в межножие девки, между делом готовя свой уд к бою.

 — Щас ей тако вставит, что цельну седмицу дыра закрываться не будет! — Громко сказал пожилой десятник.

Татарин двумя руками взялся за жопу Луши и, раздвинув белеющие в сумраке половинки попытался с размаху воткнуть свой вздыбленный хер внутрь невинного юного существа. Как и предполагалось, первая попытка оказалась неудачной, Луша взвизгнула и попыталась вырваться, однако сильным ударом по затылку Ибрагим ткнул девушку лицом в сухую жесткую землю. Ибрагим не оставлял попыток овладеть не предназначенным для него проходом, Луша лишь тихо стонала. Наконец головка огромного органа проникла в самый притвор задницы полонянки, а неутомимый татарин вогнал член до самого корня в горячее извивающееся тело. Последовал дикий вскрик и девушка потеряла сознание. Татарин-же рычал, его лицо раскраснелось и он все насаживал и насаживал бесчувственное тело на себя до тех пор, пока не изверг в кишки пленницы свое семя.

Стояла тишина. Сова ухнула в недалеком, медленно темнеющем лесу. Невозмутимые новгородские сосны с любопытством наблюдали за происходящим. Еще живая Луша, со связанными нанизанная задним отверстием на тупой покосившийся кол, смотрела невидящими глазами на уходившую вдаль колонну, чему-то улыбалась ртом с запекшейся кровью в уголках.

Дальнейший путь протекал без остановок. Девок ждали рынки Крымского и Астраханского ханств.