Оленька (3)

Глава третья.

Музыка смолкла. На первом этаже хлопнули ставни. Снаружи, казалось, стеной стоял злой, ледяной ливень, барабаня по старым оконным отливам и новой листве старых лип.

— Боготворю — обожаю в тебе не только тело, но и душу — это всё равно, что выйти за пределы земной гравитации. Боготворю — обожаю в тебе не только землю, но и небо; а если сравнивать себя с кораблем, то подводным. Я подбираюсь к смыслам через объятия и поцелуи, разбитые чашки и всполохи ревности — жгучие, жаркие, как полуденный зной в раскаленных песках пустынь… Однако меня утомляет однообразие даже своих пристрастий.

Наспех глотнув из

бокала, голый внутри и снаружи профессор прыснул от смеха, задев локтем вазу с яблоками, которые со стуком раскатились по комнате, как румяные побитые колобки.

Илья Антонович прислушался к порывам ветра. За окном блеснула молния, освятив на мгновение старинный витраж с изображением святого Януария, и вскоре последовал раскат небесного хохота, потрясший каменный, точно скала, особняк до основания. Бра мигнули раз, другой и совершенно погасли. Цокот ледяных капель усилился. Обжигая пальцы — назло стихии, Илья Антонович возжег восковую свечу; комната осветилась, наполнилась сумрачными, точно непрошеными, гостями; больной воспоминаниями профессор вытащил из запасников памяти предновогоднюю ночь в иностранном порту и — ее…

Скорей всего, девушка страдала трипофобией, и на почве ломки развился психоз. Девица была сильно напугана, возбуждена, металась по гостиничному номеру и вскоре призналась, что внутри нее якобы есть моторчик, который не дает ей спокойно сидеть, и потому она вынуждена постоянно опираться на стены, как будто ей трудно удерживать равновесие, как при качке океанского лайнера в штормовую погоду.

— Помогите. Помогите мне выбраться из мрака. Я больше не могу. У меня нет сил, нет сил бороться, нет надежды на просветление. Я просто хочу, чтобы мои ошибки больше никто не повторял. Красота — страшное оружие, которому свойственно взрываться в самый неподходящий момент, и тогда прекрасное встречается с безобразным. А при малейшей ошибке счастье превращается в горе — улыбка сплетается с кровавыми слезами, и чувствуешь, что находишься на краю обрыва.

Илья Антонович встретил свою будущую экономку Аниту Мейк возле мечети. Грустные полумертвые глаза. Дрожащие губы. Тело как тень. Она всячески старалась, стиснув зубы, удержать слезы и напоминала ему сухие, пожухлые, мертвые листья.

— Когда нам исполнилось по двенадцать, мы, как все, фриковали, уродовали себя, словом, бесились. В пятнадцать у нас появилась герлз-банда Laysha. Правительство Кореи несколько раз штрафовало группу за вульгарные танцы, но мы не реагировала на это. Мы танцевали и пели, как многие тогда корейские девушки, песню Candy-BOY, а зачастую просто копировали, подчиняясь инстинктам, стадному чувству. И, видимо, слишком рано я поняла, что если классно сосешь, то без труда можно высосать из мужчины любую свою мечту или прихоть. К тому же я слыла amazing (удивительной), то есть самой красивой девчонкой не только в классе, а во всей шкoле, поэтому кавалеры у меня появлялись один за другим. Меня не интересовали мои ровесники, мне хотелось общаться с более высокопоставленными ухажерами. Поначалу было интересно, разумеется, столько внимания, нежности, ласки, подарков, цветов… Я чувствовала себя королевой красоты. Но скоро появились горькие плоды тех головокружительных встреч. Говорят же, где есть вход, там и есть выход. В семнадцать — я была настолько крепко связана цепями абортов, что глазом не успевала моргнуть, как оказывалась в гинекологическом отделении для очередного избавления от ноши. Я даже не помню, сколько их было! В восемнадцать я впервые попробовала уколоться, ибо опьянеть и забыть про все сразу не получалось. Эти кошмарные сны и голоса мертвых детей сводили меня с ума. После того как я стала употреблять наркотики, моя боль отошла на второй план, у меня появилась другая потребность, потребность достать очередную дозу. Дни быстро шли, и только при ломке иногда время замирало. А месяц назад произошло самое страшное — я в нетрезвом состоянии села за руль. Мне захотелось вдруг слиться с механизмом автомобиля. Я набрала скорость и помчалась вперед наугад. Слезы в глазах, в груди огонь, жжение, боль, потеря… Я хотела сбежать, чтобы навсегда оставить свое прошлое позади. Мне так хотелось в светлое будущее, где ценятся милосердие и доброта, где царит целомудрие, где тебя окружает свет, великолепие белизны, чистота души, искренность человеческих намерений и деяний. А потом, не знаю, как получилось, откуда-то, как будто из-под земли, вырос на дороге — появился, будто из воздуха, трех-четырехлетний ребенок… Внезапно все поплыло перед глазами, все закружилось, меня стало трясти, я перестала чувствовать свои конечности, будто меня окружили мои на свет не родившиеся дети. Они смотрели на меня такими глазами — глазами, заполненными слезами, и шептали: «Остановись, остановись, мама… не надо больше смертей…» Я не помню, как я затормозила, куда свернула, как вылетела на дорогу к ногам к тому ребенку… Глаза… Я запомнила ее глаза… Светло-голубые, такие чистые, лазурные глаза… Помню ее слова, слова мaлeнькoй дeвoчки, которую несколько минут назад я чуть не сбила: «Тетя, тетя, вам больно? Где у вас болит?» Потом эти светлые глаза исчезли. Мрак… Чернота… Холод… Я продрогла, ужасно замерзла… Я ничего не видела, ничего не чувствовала… В сознании пробежала мысль: «Все, все закончилось — вот так, наверное, приходит смерть!» И вдруг неожиданно, как поражающая молния, раздался голос из тьмы! Грозный, угрожающий голос — Владыки ступеней! Когда я очнулась, увидела белый потолок, белые стены, белое постельное белье и солнечный свет, льющийся из окна. Я — в больнице. Комок в горле, слезы текли по лицу. Я, наконец, осознала, что вела неправильную жизнь, что жила во мраке греха и зла, я поняла, что хочу измениться… Мне дали отсрочку. Помогите, помогите мне выбраться из тьмы!

Анита захлебнулась в слезах…

Закинув руки за голову, Илья Антонович обнажил тёмные звёзды подмышечных впадин. «Помог и с лечением, и с реабилитацией; вывез бедняжку из ада, да, поднял свои личные связи и, можно сказать, спас, а теперь…» Профессор икнул, опрокинув в себя остатки вина и почувствовал, как эректильные мышцы непроизвольно приступили к своей маниакальной работе в момент, когда за дверью послышались всплески босых ступней. Гроза студентов, любимец кафедры, именитый профессор, как загнанный олень, мгновенно привстал, навострил уши, и все чувства Ильи Антоновича, все хотения, точно ядра комет в безвоздушном пространстве, тасовались, вращаясь в его лихорадочном, воспаленном воображении с невероятной, психической скоростью.

Дверь тихонечко приоткрылась, послышалось:

— Дед…

— Фу-ты! (Раздраженно.) Оленька, чего тебе?! — Илья Антонович судорожно заметался, ища возможность прикрыть наготу. — Уходи. Нельзя тебе тут… Быстро. Чтобы духу твоего не было! Ясно?

— Пусти, дед. Мне страшно…

— Проваливай, тебе сказано. Немедленно: брысь!

— Меня гроза разбудила — и ты.

— Я?.. Что — я? Я — спал…

— Врешь. Ты стонешь, охаешь… Пьяный, так и скажи.

— Да… — во рту у профессора пересохло.

— Дед, — Оленька юркнула к нему в постель, точно проворная ласка, подсунув под него свои озябшие лапки. — Мейк действительно удобная для тебя тетка: по звонку сделает все, что захочешь.

— Не твоего ума дело, ледышка!

— Не злись, — Оленька выгодно устроилась рядом с ним. — И потом…

— А ну, быстро… отчаливай…

Оленька обняла деда за шею, чмокнув его в щетинистый подбородок, прошепелявила ему в самое ухо:

— Кажется, у меня появился новый возлюбленный.

— Кто?.. — Илья Антонович не знал, куда деть свои руки.

— Руководитель.

— Какой?..

— Ваш — Пастухов… на днях взял меня, будто викинг, на пику.

— Не понял, эй, погоди, что значит: взял?!

— Изнасиловал, — хихикнула Оленька.

— Уф!.. — Илья Антонович шумно выдохнул после внушительной паузы, когда рука Оленьки ненароком наткнулась на… определенного рода… живое препятствие.

Лицо Оленьки оживилось, и даже как будто от некоторого немого старания она прикусила нижнюю губку; а передернув несколько раз крайнюю мужскую плоть, поняла, что вогнала в ствол разрывную пулю оргазма. Слегка склонив голову набок, улыбаясь, шалунья с восторгом и якобы с большим удивлением наблюдала, как часть живой, ароматной, божественной сущности, наконец, высвободилась и после импульсных обильных толчков растеклась по её уже влажной руке, по дрожащему животу Ильи Антоновича, скатываясь по сторонам, будто сгущенка детского, неподдельного любопытства.

— Короче: я развожусь с мужем, — прошептала Оленька, сгорая от страсти, в то время, когда Раай возвращалась с трофеем домой в связке с помощником и соратником-альбатросом, преодолевая бурный натиск темной воды и холодного сонма порывистых, балтийских ветров.

***

В сестричестве упорно витали чумовые ветра кривотолков о том, что Илларион (муж племянницы Настасьи Петровны) пробрался, «будто хорёк в курятник», и тешит как хочет хористок. Он даже якобы умудрился обрюхатить одну из них — Любушку — неказистую, маленькую с мясистым угреватым носом, но распашными, как у породистой куклы, голубыми глазищами. А то, что дурнушка похорошела и расцвела, незамедлительно отметила Катерина Маркова — глаза и уши настоятеля храма отца Валентина.

Обычно люди боятся пауков, темноты, клоунов, а Катя зеркал. Те, что висели дома, она постоянно завешивала. Из комнаты в комнату Катерина ходила по стеночке, чтобы ненароком не взглянуть в зеркало лишний раз. Приведение себя в порядок — титаническое испытание для нервов, Катя старалась по возможности сократить время пребывания перед зеркальным монстром и смотреть строго на свое отражение. Ей казалось, что однажды она увидит то, чего на самом деле в комнате нет. У Кати была странная бабушка, которая учила ее плавать, забрасывая девочку в воду, начиная с трех лет; ничего, что пару раз Катя чуть не захлебнулась. Только чтобы она не мешала, девочке выдавался топор с тем, чтобы та рубила дрова, и это в два года. Гуляя во дворе, бабушка привязывала внучку за ногу на длинную веревку, чтобы Катя не уходила далеко. Кормилась Катя только сырыми овощами и фруктами, потому что бабушка не умела готовить, притом она не стеснялась со смехом все это рассказывать родителям Кати, а те, в свою очередь, удивлялись, «как девчушка быстро умнеет». В десять — у Кати начались месячные, и тогда же она сбежала из дома. Однако Катю нашли и пристроили в семью староверов. Там ее научили поститься, молиться, бить земные поклоны, заботиться о себе, работать не покладая рук, и Катя как будто забыла про зеркальные ужасы. Но не прошло и года, как пришла пора её созревания, девицу одолели блудные помыслы; а после того когда она увидела в спальне приемных родителей запотевшие окна, она осознано отказалась от ношения нижнего белья и почувствовала себя лучше некуда, отказавшись от длинной, надоедливой юбки в пользу короткой; Катерина испытывала настоящий азарт, гуляя с мыслями, что кто-то может её увидеть именно так. Вдобавок девушку стали-таки бесить люди, которые смотрели на неё с осуждением, особенно те, которые пытались казаться необыкновенными, рассказывая каждому встречному о том, что у них глаза-хамелеоны: «По утрам они у меня изумрудного цвета, вечером небесно-голубые, а когда злюсь, так вообще серо-зеленые!»

«Успокойтесь! — хотелось крикнуть Кате таким, — все мы из одного теста!»

И Катя сбежала второй раз — учиться на сценариста в Москву. В столице она быстро освоилась, вышла незамедлительно замуж, считая себя некрасивой. Однако муж это понял, он подарил Кате щенка и сказал, что все собаки очень похожи на своих владельцев. Катя смотрела на песика и думала, что раз он такой красивый и замечательный, то и я стану такой. И действительно, она ожила; а судя по количеству комплиментов в её адрес, Катя скоро увлеклась известным актером да и сбежала с ним в ночь.

— Поехали на пляж вечером, развели костерок, легли под звездами, целовались, обнимались, а потом ему захотелось. И вот — я лежу, меня имеют что есть сил, а я, постанывая, смотрю на далёкие звёзды, и хорошо так на душе, так безмятежно…

Отец-настоятель, жизнелюбый протоиерей Валентин (Недоспасский), высоченный, как Константиновский маяк, бабьим сплетням не верил, а попросту отпускал грехи всем как положено. Но хористки, узнав про беременность Любки, сторонились Настасьи Петровны, как будто она была виновата в такой незадаче. Но сами, точно крысы, виляя хвостами своих казенных подолов, все как одна пунцовели, когда Илларион пялился на них из своего угла на вечерних изнурительных службах, гадая, кого сегодня изберет «демон» для ночных оргий в натопленной до одури бане?

***

На вахте ударили в склянки. В бархатном высоком небе постепенно стерлись мутноватые звезды — погасли, точно софиты всемирной трагедии мироздания; закрылась тайна простора внешнего мира планет и созвездий, а с ними отражение свинцовой глади Залива.

Пастухов присыпал прибрежным песком угли костра, оглянулся на световые орудия, которые с каждой новой минутой вновь приобретали свои грозные очертания. Форт Константин просыпался. Глаза Пастухова слезились от ветра, его длинные седые пряди спутанных, непокорных волос развевались под натиском русского, вольного ветра, когда сквозь тяжелые, линзообразные облака вдоль горизонта пробились первые лучи восходящего солнца и блеснул на горе золотом купол вечного Храма. Максим Александрович двинулся, пошёл на его отблеск — дальше, мимо электромагнитных подземных тоннелей.

Теперь верхняя часть сооружений прикрыта специальными раздвижными устройствами, но стоит дать «Пуск», и снизу из-под многокилометровой глубины на околоземную орбиту взлетит невидимый глазу аэродинамический снаряд. Это может быть либо спутник связи, либо спасательная капсула с оборудованием, либо… Максим Александрович подумал: «Интересно, выдержит нейронная сеть сиблинга такие чудовищные нагрузки? Ведь как ни крути, а скорость на выходе, как у пули, два километра в секунду».

Пастухов не скрывал: он гордился своим детищем. Ведь именно он — пионер революционного проекта, в котором заложен, в общем-то, несложный принцип действия примитивного духового ружья; подземные жерла оборудованы мощнейшими кольцевыми магнитами, которые прессуют воздух снарядом, как поршнем пружину вниз до предела, а затем с гиперзвуковой скоростью разгоняют капсулу в противоположном направлении, выстреливая в ближний космос. И без всякой там химии, токсичного жидкого топлива, прожигающего уникальный озоновый слой атмосферы; а это — сотни, тысячи спасенных человеческих жизней.

Пастухов ухмыльнулся, проходя мимо сооружений. Он небрежно называл их «Хлопушки». И, разумеется, как инженер он не мог не любить фантаста Жюля Верна. В частности, роман «С Земли на Луну прямым путем за 97 часов 20 минут» Максим Александрович практически знал наизусть.

Экстренное совещание решили собрать в здании бывшей казармы под сводами сумрачных арочных потолков без лишних свидетелей, а следовательно, без прений и толкотни. Пастухов, пригнув голову, протиснулся в помещение, кивнул всем присутствующим.

— Раечка, как рука?

— Автозамена. Но я приготовила два запасных варианта…

— Отлично! — Пастухов перебил Раай, он, как всегда, торопился, однако отметил, что сиблинг в женском обличье также неплохо смотрится в деловом, строгом костюме по случаю. — Начнем, да? Пожалуй…

В свободном пространстве Раай спроецировала трехмерное изображение космолета.

— В целом длина объекта, — прозвучал ее синтезированный голос в мягком, нижнем регистре, — три километра триста семьдесят метров; высота в высокой части сигарообразного корпуса пятьсот метров. Объекты такого типа называют «Allen spaceship», что означает космический корабль с проблесковыми огнями.

— Кто этого не знает, мисс, или как вас там… Нельзя ли перейти к сути? — произнес худой человек без определенного возраста, почесывая свой непропорционально маленький, уродливый подбородок.

— Разумеется, доктор Фламентанс, — ответила Раай. — Инопланетный корабль, лежащий на Луне, побит метеоритами, обращен носом к югу…

— Огромный корпус! — не унимался костлявый. — Наконец, хотелось бы знать, каким чертом вы, господин Пастухов, собираетесь вывести на орбиту такую махину? Ведь, насколько я могу понимать, копия «Allen spaceship» совершенно готова, не так ли?

— Нет, господин Фламентанс, и, пожалуйста, успокойтесь…

— Остальное мы знаем… кхе-кхе, — говоривший поперхнулся сигарным дымом, сипло откашлялся, но закончить фразу не смог.

Пастухов подал знак Раай. Изображение инопланетного корабля исчезло, но появились два новых.

— Известно, что на борту «Allen spaceship» были обнаружены мужская голова без признаков жизни и женщина-гуманоид; на тот момент ее кожный покров имел сине-голубоватый мертвенный цвет…

— Имел? Смею надеяться, что вы оговорились, господин Пастухов.

— Девочка, как ни странно, вселяет надежду, — Пастухов посмотрел в сторону Оленьки.

— Жива? Неужели?! — от удивления Илья Антонович даже как будто немного привстал.

— Поскольку мы имеем дело с внеземной биологической сущностью, трудно сказать однозначно. Рост женщины — сто шестьдесят пять сантиметров. У нее хорошо сохранились гениталии, волосы, шесть пальцев… Можно предположить, что их математика основана на двенадцати, но это пока лишь гипотеза. Мы знаем, что пилотирующее устройство закреплено на пальцах и глазах инопланетянки. (Изображения менялись одно за другим.) Пришлось отрезать два кабеля, связанных с носом женщины. Устройство внешне смотрелось варварски, и мы убрали его. Физическое состояние инопланетянки на тот момент определялось как «ни мертвая ни живая», однако ее мозг, по мнению специалистов, находится в глубоком, коматозном состоянии.

Лицо Оленьки изменилось, когда проявилось объёмное компьютерное изображение инопланетянки с открытыми и будто живыми глазами. На тот момент красота девушки казалась земной, выжидательной, жертвенной, готовой броситься на помощь по первому знаку…

— Здесь… женщина-пилот до катастрофы, — сказал Макс, — и я допускаю, что в чрезвычайном, экстренном случае она могла не иметь ни одной свободной минуты. Ее чуткие пальцы со встроенным манипулятором передавали и принимали бесконечный поток данных мгновенно, а пилотирующее устройство, закрепленное на обоих глазах, по-видимому, контролировало аварийную обстановку, что называется, напрямую, возможно, поддерживая связь с неким центром.

— Корабль, действительно, огромен. Но что с девочкой? — спросил Знаменский. — Сейчас меня интересует только она.

— Тексты — их тысячи…

— И вы молчали? — спросил Фламентанс, вращая на скулах желваки.

— Мы не знаем их расшифровку, — Пастухов встретился глазами с Оленькой. — Думаю, это вопрос времени. Но поражает другое: мужчина и женщина — сообщаются.

— Но, сэр, простите, если я чего-то не понял… кхе-кхе, — Фламентанс вновь поперхнулся, откашлялся едким дымом. — Вы, вы… утверждаете… кхе-кхе, то есть вы хотите сказать, что головной обрубок и девочка?.. кхе-кхе…

— Раай, пожалуйста, достань последнюю запись отчета.

Изображения девушки и мужской головы, как разноцветные пазлы, рассыпались; в пространстве возникла оглушающая, казалось, абсолютная тишина.

— Что за фокусы? — спросил иностранец.

— Похоже… на космос… — Оленька оглянулась на деда.

— Справа — нейронная сеть головного мозга мужчины, слева — девочки, Моны Лизы. Кто и когда её так назвал, неизвестно, но, господа, прошу вас: внимание.

Постепенно из глубины, казалось, безжизненного, пустого пространства показались множественные световые нити. На пересечении двух возник… крошечный, еле различимый, точно прокол от иглы, вращающийся энергетический сгусток. Другой, точно такой, но как отражение в зеркале, неожиданно, как бы проснувшись, стал вращаться, но уже против часов стрелки. Исходное положение — миг — и сгустки поменялись местами.

— Телепортация! — громко воскликнул Илья Антонович. — Вы видели, они… Невероятно!

Доктор Фламентанс загасил сигару, без мысли, без чувства… пялился в пустое пространство, покуда окурок не ожег ему рябую, с обглоданными ногтями, кисть.

— А-а, чёрт вас дери! — воскликнул он с досадой на всех и вся. — Раай, повторите сеанс!

Пастухов согласно кивнул головой, притом что перед его мысленным взором вновь вспыхнули горящие строчки, эпические сочинения, рассказы о животных, а с ними «Записки из комода», очерки, бесчисленные письма дочери, которые он сжег накануне. В темноте Макс отыскал спасительную руку Оленьки — и сжал ее до боли, до головного экстаза…

*Отец, прости, но не понимаю, о чем ты? Что ты услышал в свой адрес? И когда это было? Если я тебя обидела чем-то или задела, я еще раз повторю: прости. Я никогда не делала что-то намеренно. Если не так посмотрела, сказала, то только от обиды, беспомощности, болезни — не иначе. И уж тем более не презирала, все мы бываем порой мнительны, а иногда чересчур. Все мы ведем себя порой ужасно, мерзко, недостойно. Врем, изворачиваемся, отталкиваем… но это не причина для глобальных ссор. Это только отговорка, чтобы сейчас найти оправдание своим поступкам. Я тоже самый обычный смертный человек, со своими недостатками, минусами… я не идеален, и не претендую на это. Однако всегда думала, что если человек близок, нужно и необходимо что-то обсуждать. Обойти не можешь, значит, не можешь простить, а значит, не любишь. Уж сколько было всего между тобой и мной, между мной и мамой, но все сглаживается, если есть чувства, прощается. А если сидит заноза, значит, не простил или просто не хочешь, потому что это твоя обида. Хоть я и не знаю за что, прости. Положа руку на сердце, говорю: не со зла и ненамеренно. И если ты не хочешь, чтобы все было хорошо — это твое право и твой выбор. Все зависит только от человека и от того, что внутри него, то он и дает.

Но!.. «Не оскудеет рука дающего, не окаменеет сердце прощающего и любящего». Не мне читать тебе морали. Каждый делает свой выбор сам. Каждый несет за него ответственность. Прощать трудно, но прощается, если есть хоть капля любви. Извини. Я не хочу оправдываться, я просто хочу, чтобы моя душа хоть как-то облегчила свои страдания относительно нанесенных тебе обид. Боль есть. Не спорю. Обоюдная. И я за нее перед тобой виновата. Прости.

*Дочь, как видишь, я открыт, но есть пункт, который я не могу обойти. Я не хотел и не собирался это с тобой обсуждать, однако напоминаю лишь потому, что однажды увидел в тебе… темные извороты первобытных порывов, миг, попавший в зазор между льдом и яростью, острые, хищные, смертоносные, задние мысли. Говорю любя, по-отечески, дабы… хотя бы на будущее ты поняла, что нельзя презирать ничью личность. Это путь в одиночество! Лучше бы ты меня обругала последними словами — избила… я бы понял, а так…

*Отец, я очень хочу видеть и тебя, и мать вместе. И мне будет невозможно больно оттого, что я вас могу потерять. Знаешь, с глаз долой — из сердца вон не всегда себя оправдывает. Я буду корить себя и буду виноватить, потому что знаю, что делаю больно близкому человеку. Я переживаю за тебя не меньше, чем за маму. Просто по тем же причинам не могу интересоваться тобой более. Я думала, что у тебя появилась любовница и переписка с ней, и ты не будешь видеть во мне женщину, я только рада бы была этому. Да, кто бы ни появился, я бы хотела, чтобы между нами остались теплые, добрые отношения, ты бы загорался другими, я бы просто была кем-то другим, не наваждением. Мне с таким клеймом, которое мешает кому-то жить, тоже непросто. Но я не смогу не видеть ни тебя, ни мать. Я не могу, как ты, вот так взять и просто удалить, оборвать, послать. Справляюсь о тебе у мамы. Но она по каким-то причинам видеть меня не хочет, и, возможно, это из-за твоего отношения нынешнего ко мне. Она в любом случае чувствует твои перемены ко мне. Я честно не понимаю, почему ты так все оборвал. Ведь наши интимные переписки давно сошли на нет, и мы просто общались. Виделись. Да, ты объяснил, что не хочешь меня видеть. Слышать. Думать. Но я так не могу, прости. Вы для меня значите многое. Оба. И я никогда не желала вам зла.

Прости, что причинила столько боли. Прости за все. За то, что не смогла оправдать твоих надежд. Прости, что любила и люблю. Я страдаю не меньше тебя, но таков мой путь, наверное… Кто сказал, что любить легко?

Я только знаю одно: друзья, любовники, любовниц —, они на горизонте до поры до времени, а близкие всегда рядом, несмотря ни на что. И что бы ни произошло в прошлом и ни происходило потом, будут рядом. Ты сам знаешь, где есть любовь, есть всепрощение, а там, где ее нет, ничего нет. И, поверь, обвинять тебя в чем-то после того, что было, кощунственно. И я не хочу, чтобы на моей душу висел груз виновности моей перед тобой, потому что ты не булька на воде для меня. Жить с тем, зная, что кого-то обидел, обозлил, что виноват… Просто прости меня за все и будь здоров. Не хандри.

В любом случае, мой номер есть у мамы, и я на расстоянии одного звонка, хоть и номер мой ты удалил.

Обнимаю…

*Дочь, прости, не поверю, что ты не в силах понять, что стать опять дочерью после того, что у нас было (1000 раз), немыслимо! Я любил тебя и в тебе женщину… со всеми нюансами прихоти мелеющего ума сластолюбца, но (слава Богу) и эта «одинокая мысль» иссякла. Однако если ты думаешь, что я намерен как-то… негативно воздействовать на жену и препятствовать вашим доверительным отношениям, знаешь, это уж… как-то я совсем… в твоих глазах пошлецом получаюсь! Думай что хочешь, но этого нет и не будет!

*Отец, да я и не прошу о чем-то говорить или что-то выяснять, ведь я тебя правда не обижала, не оскорбляла, не обвиняла. Мы и раньше с тобой ругались и ссорились, однако мирились. И я попросила прощения не потому, что вчера была под капельницей в больнице (это, в общем, не важно), но лишь потому, что все это сейчас будет звучать как оправдание или давление на жалость, а у меня не стоит такой цели. Я не знаю, на что ты обиделся, на что злишься… я ничего плохого тебе не сделала и не собиралась, а мне в твою голову не залезть, да и не хочу. Просто вот так вот любовь не кончается ни с того ни с сего. Она либо есть, либо нет. Можно тысячу раз поругаться, столько же помириться. Но любовь не уходит, поэтому я и написала тебе, и именно сегодня, а не вчера, когда поняла, что это надо сделать. И не в моих планах делать тебе больно и учинять лишние разборки с мaмoй. Зачем?

В общем, береги себя. И прости, что после всякого маразма пыталась стать для тебя опять дочерью, но не получилось. Мои чувства — это мои чувства и переживания. Даже если я больше никогда у вас не появлюсь.

Обнимаю. Будь счастлив. Пока.

*Дочь, и ты прости, прости, прости! Я сам во всем виноват, дурак, идиот, размазня, но так больше не будет.

Нет обид, но есть боль! Я честно стараюсь быть хорошим и правильным, но я такой, какой есть, возможно, слишком живой, мне трудно отказаться полностью от наших непростых с тобой отношений, хотя я отчетливо осознаю, что это однозначно тупиковая станция. Ну да, я не хочу скрывать от тебя свои интимные отношения с мaмoй. Мне даже нравится иногда смущать или даже дразнить тебя. Но ты ведь из-за этого не станешь меня презирать, да? Или нет? Пойми, я всегда хотел иметь открытые, прозрачные отношения между нами. О, как это сближает, роднит, работает между собой, как пальцы на одной руке!

— Я люблю тебя, милая, добрая, недостижимая, дикая моя девочка!

Оленька не обернулась, не убрала руку, ей, должно быть, почудились эти… банальные, но щемящие душу слова.