Одна странная ночь
В общем, начиналось все обычно. Утром нас всех собрал директор и вежливо объяснил, что каждый может считать себя свободным, либо уйти в бессрочный отпуск без содержания. Я выбрала второе.
Жрать что-то было надо, поэтому, пораскинув мозгами, я пошла перекантоваться в таксомотор. Работенка не пыльная, 50% от заказа — мои. На переднем сидении незатейливо маячит монтировка, в бардачке — травмат. Жить можно, короче.
По двенадцать часов за рулем. Спина отваливается, щиколотку сводит назойливая судорога. Нормально, в общем.
Он попался мне к концу смены. Тогда, когда я была раздражена до предела и ненавидела весь мир.
За день я успела выслушать о болезнях любимых тетушек, узнать, какие котировки на нефтяной бирже, и согласиться, что Сталин — палач.В мой несерьезный универсальчик с трудом втолкнулось крупное тело и уставилось унылым взглядом в окно.
— Куда едем? — спросила я его по привычке.
Администратор адрес, конечно, назвала, но вдруг клиент передумал.
Клиент глубоко вздохнул и вдруг проговорил:
— Ши вокс ин бьюти, лайк зе найт
Оф слодлес климс энд стари скайс
Энд ал зэтс бэст оф дарк энд брайт
Мит ин хё аспект энд хёр айс…
В машине у меня народ бывает разный, но такое чудо я увидела впервые. Повернула голову, открыла рот и на всякий случай приготовилась обматерить. Я, вообще, бабенка несдержанная, а в ярости так и вовсе малоуправляемая. Учитывая мои 179 см. роста чистейшего добра и человеколюбия… Обычно редко кому хочется переспрашивать, что я имела в виду.
Но этот странный тип уставился на меня лучистыми глазами и продолжал назло. Вот просто назло, не иначе.
— Ван шэйд зэ мо, ванн рэй зэ лес,
Хэд хаф импайрд зэ нэймлис грэсс.
вич вэйвс ин эври рэйвен трейс…
— Едем куда? — умудрилась выдавить я.
Он опять вздохнул. Горько-горько. Передернул плечами, поднял воротник куртки и стал похож на огромного нахохлившегося петуха.
— На**** улицу. Дом 45. Последний подъезд.
Клиент всегда прав. Я выдавила газ и дернула по темнеющим улицам. По-моему, он уснул, а я все время поглядывала на него в зеркало заднего вида. Не могла никак рассмотреть его в темноте салона.
— Приехали.
Машина тормознулась у подъезда, пассажир неловко клюнулся носом мне в затылок. Обдал горячим дыханием, пробормотал «Спасибо» и протянул две сотенные бумажки.
Пакет. Он сел ко мне в машину с черным пластиковым пакетом, который так не подходил к его фигуре. И сейчас он прижимал этот пакет к себе с таким старанием, как будто там была запрятана вся мирская мудрость.
Открыл дверцу машины, попытался вылезти, задел за все подряд, и…
— Черт возьми, — услышала я шепот, — яйца…
Честно сказать, я подумала, что он прищемил. Ну, это самое. Представила, как ему больно, дернула рычаг регулировки сидения и попыталась освободить плененное мужское естество.
— Мамочка меня убьет, — продолжал странный пассажир.
«Причем здесь мaмoчка?», — подумала я.
Но вслух произнесла:
— Ну, не переживайте вы так. Бывало и больше попадало. Вот мне муж рассказывал…
Только я хотела запулить ему офицерскую байку от моего покойного супруга чисто в целях поддержки, как клиент взорвался:
— Да причем здесь ваш муж?! Меня мама убьет, если я не принесу ей яйца. А где я их сейчас куплю?
В мою затуманенную двенадцатичасовой сменой голову закралось понимание. Он раздавил яйца. Не свои, конечно же, а куриные. Я начала хихикать. Потом смеяться. Потом откровенно ржать.
А он, наконец-то, вылез, и сейчас стоял прямо у моей дверцы, метая молнии из глаз, не хуже Зевса.
— Не вижу ничего смешного, — процедил мой ночной пассажир. — У меня мама болеет.
Вот тут-то я его и рассмотрела во всей красе. Не сказать, что красавец, но… Стать, форма. И ярость придавала ему совершенно неземное очарование. Правда, его мaмoчка в этом контексте была совершенно лишней.
— Простите меня, — сказала я, отсмеявшись, — давайте я совершенно безвозмездно отвезу вас в супермаркет. И вы купите там свежие яйца.
Он согласился. Не сказать, что с радостью, но сел обратно в машину и молчал всю дорогу, словно ангел совести.
В супермаркет я пошла вместе с ним. Пока он лавировал между рядов, выбирая яйца, я рассматривала открывшийся мне вид. Задница у него было что надо! Он приценивался, чуть ли не принюхивался и проверял каждое яйцо на срок годности. За это время я успела набить свою тележку всякой всячиной: от пива до прокладок.
Наконец, мы оказались возле кассы, и тогда я решила сделать первый шаг.
— Я заплачу, — сказала ему, когда он уже был готов достать бумажник. — В конце концов ведь это в моей машине вы разбили передачку для больной мaмoчки.
Он снова подарил мне свой лучистый взгляд и неожиданно улыбнулся.
— Товар пробивать будете? — услышала я недовольный голос кассира.
Бросила на прилавок тысячную купюру, сгребла сдачу, не глядя, и мы выкатились из магазина.
Мне почему-то не хотелось с ним расставаться. Не знаю, почему. Я чувствовала, что он не дорассказал мне ту занимательную историю на тарабарском языке. Там точно должно было быть продолжение, и я хотела его услышать.
Но пассажир молчал. Поднял воротник куртки и опять уставился немигающим взглядом на дорогу.
— Осторожней с яйцами, — посоветовала я ему у подъезда.
Он обернулся, аккуратно поставил пакет на землю и помахал мне рукой. Достал ключ из кармана, приложил к замку домофона и тут я выкрикнула:
— Стойте…
Увидела, как вздрогнули плечи, и начала говорить. Быстро-быстро, пока он не очухался:
— Давайте выпьем кофе. Здесь, за углом. Я угощаю, у меня была хорошая смена. Это же никого ни к чему не обязывает. Просто попьем кофе, и вы дочитаете мне стихи.
— Это Байрон, — обернулся ко мне мужчина. — Вам понравилось?
— Да, очень.
— Тогда подождите меня полчаса, я только накормлю мaмoчку, и вернусь.
***
Он вернулся. Мы пили кофе, он дочитал мне Байрона. Его звали Кирилл.
— Поедем ко мне, — я положила ладонь ему на руку.
Он вздрогнул, убрал пальцы из-под моей ладони и вдруг засмущался.
— Мама будет волноваться.
Мне стало смешно. Ему тридцать пять лет, а он боится, что мама будет волноваться.
— А поехали…
Это была странная ночь. Он был нежен и ласков. Он был напорист и умел, но… Я чувствовала себя его мaмoчкой. И только к утру он начал говорить.
— Я не помню отца. Совсем не помню. Меня воспитывала мама. Сколько помню, всегда были только я и она. Больше никого. Она говорила, что я урод, весь в отца. Она говорила, что я дебил. Она говорила, что никому и никогда я не буду нужен, кроме нее.
— Скажи, — он хватает меня за плечи, — я, правда, урод?
В свете полной Луны я рассматриваю его внимательно. Провожу подушечками пальцев по лицу. Крупные черты, мясистый нос, полные губы. Светло-русые волосы и ярко-зеленые глаза.
— Ну, что ты, — успокоила я его, — ты красавчик.
Железная хватка пальцев расслабилась, Кирилл выдохнул и продолжил.
Не знаю, чем я заслужила такое откровение Кирилла. Видимо, он слишком долго был без женщины.
Я навещала ее пару раз. Однажды, пока Кирилл ходил в магазин, я склонилась над ее кроватью и прошептала:
— Не будь ты старой лежачей рухлядью, я бы убила тебя. За все, что ты с ним сотворила.
Клянусь, она меня услышала. В мутных зрачках заплескалась сталь, она даже попыталась поднять руку на меня.
Нет, я не милосердна. Мне еще вытаскивать этого тридцатипятилетнего мaльчика из трясины долго, но я вытащу.