Начальник Чека
Начальник ЧК боролся с контрреволюцией. На дворе стоял страшный 1920-й год. Кругом пылала гражданская война и работы чекистам было много. Днём и ночью – аресты, допросы, расстрелы, заседания в табачном дыму. Поздно возвращался в домик, где снимал комнату у хозяйки. Уставший, сядет на кровать, сымет ремень с кобурой, сапоги, позовёт: «Марфутка».
Из глубины дома придёт девушка Марфочка, дочка хозяйки, в лохмотьях, с копной густых волос, с большими чувственными глазами, тихая, юная, бледная и слабая от голода. Она привычно встанет на колени перед сидящим на кровати чекистом. Он вытащит из своих портков хуй, а она жадно начнёт сосать
его, огромный, склизкий и твёрдый хуище, своими нежными слабыми губками старательно обхватывая его.Отсосав хуй чекисту до того, что всё её смазливое личико забрызгается малафьёй начальника страшной ЧКи, она торопливо возьмёт протянутую ей краюху хлеба и, жадно кусая её, убежит вглубь дома плакать и есть.
И так каждый день.
Начальник думал, чтобы всё же выебать её, но понял, что девочка может быть заразна – мало ли какие белобандиты и казаки, красноармейцы и чекисты уже обильно попользовались её маленькой влажной пиздой и её по детски упругой попкой, проходя через этот дом, когда фронт несколько раз перекатывался через этот городишко … Так что, пусть сосёт за кусок хлеба – меньше опасности триппера.
Иногда среди ночи к постели начальника подходила в глухой темноте мать Марфочки, нестарая ещё женщина с крупными грудями и круглым лицом. Робко будила, притрагиваясь к плечу спящего чекиста. Начальник привычно быстро просыпался и заученным движением выхватывал из-под подушки заряженный маузер.
«А, это ты», говорил, опуская пистолет, «Хочешь, что ли, сильно?». «Господин хороший», лихорадочно шептала в темноте баба, «Так хочется – сил нет! Ты вот и меня бы … Доченьке-то хорошо вон как, довольна … Я тоже хочу! Выеби ты меня, христа ради, так хочу!».
И она робким движением брала ослабевшую руку заспанного чекиста и совала себе под подол, между своих голых женских ляжек, туда, где было мокро и горячо.
«Ладно, чего уж», соглашался мужчина.
Женщина лихорадочно снимала с себя одежду, пока начальник вставал. Он ебал, поставив её раком, долго, жёстко хватаясь за её белое тело, как и на работе часто отъёбывал юных девушек в камере, утром, прежде чем их поведут на расстрел за контрреволюцию.
И, как многие девушки-смертницы, баба стонала от удовольствия, как будто и её саму вот-вот поставят к стенке. Ужас перед этим страшным человеком, способным расстрелять всякого, кого он захочет, был у женщин таков, что дикие оргазмы охватывали девушек и баб от одного прикосновения к этому мужчине.