Ма… = мама?
Disclaimer: В рассказе содержатся сцены сексуального и психологического насилия, кровь и ненормативная лексика. Людям с тонкой душевной организацией, противникам отношений между близкими родственниками и тем, кто пришел сюда «справить нужду», настоятельно рекомендую не читать.
С уважением, Не-комментатор
Наконец, свершилось чудо — я получила расчет.
Начальник до последнего мурыжил, гад — ценного сотрудника, видите ли, терять не хотел. Что ж такой «ценный сотрудник» у него на минималке сидел и о повышении даже мечтать не смел? Но вот, наконец, подписал мое заявление. Правда, пришлось
предъявить письмо из интерната и пригрозить судом, но это уже неважно. Важно, что он приезжает…После общения с начальством еще успела заехать в Фонд. Председатель смотрела на меня, как всегда, с сочувствием и участием, выглядела уставшей и печальной. «Мы сделаем все, что в наших силах… Поможем всем, чем только сможем…», — повторяла она заученный текст, и я все яснее понимала, что помощи от них ждать не приходится.
Поблагодарила — и рысью по магазинам в поисках щавеля. Сережка очень любит зеленый борщ, если слова «очень любит» вообще применимы к таким, как он…
Вернулась домой поздно и сразу завалилась спать…
Проснулась еще до рассвета, и началось — уборка, готовка, стирка. Кажется, за этими обыденными действиями пыталась что-то скрыть. Что? Страх? Нетерпение? Волнение? Все сразу?
Воспоминания нахлынули, когда вычищала его комнату, куда три года вообще не заходила…
С самого рождения он был не такой, как все — лежал в кроватке молча, пристально глядя в одну точку. Меня это беспокоило — у других-то дети и ворочались, и постоянно какие-то звуки издавали, и плакали, и моргали, и поворачивали головку на знакомые голоса. Сережка же лишь изредка нехотя обращал на нас свой пустой взгляд, от которого у меня мурашки пробегали по телу. Я бегала по врачам, но они лишь разводили руками — подождите до года, подождите до трех лет, до пяти… Может, это временное, может, последствия родовой травмы, может, перерастет…
К году в физическом развитии он не отставал от сверстников, а вот во всем остальном… Он часами мог играть с одной игрушкой, причем сильно раздражался, если к нему начинали приставать с вопросами. Доходило до настоящих истерик, когда единственное, что могло его успокоить, это чтобы я взяла его на руки и прижала к груди…
Разговаривать он начал после трех лет, и если обычно в лексиконе трехлеток фигурируют слова типа: «мама», «папа», «дай», Сережка вполне обходился «уйди», «не мешай», «отстань»…
А в пять нам поставили диагноз.
Не скажу, что это был гром среди ясного неба — для себя-то я уже давно смирилась с мыслью о том, что наш ребенок аутист. А вот для мужа это стало настоящим ударом. Он, конечно, крепился, старался делать вид, что все нормально, но с каждым днем, он приходил все позже, от него все чаще пахло спиртным и чужой женщиной. Однажды он не пришел ночевать. Я понимала его — возвращаться каждый день домой, видеть отсутствующее выражение лица сына и натянутую улыбку жены очень тяжело. Поэтому я прощала ему все…
Тем временем Сережку определили в спецсадик, потом в спецшколу, и нам дважды пришлось переезжать. Ради сына муж бросил выгодную работу и согласился на половинный оклад в столице, я же и вовсе отказалась от карьеры…
Но я ни о чем не жалела — в пятый класс Сережка пошел уже в обычную шкoлу. Да, он отличался от других детей. Да, он предпочитал книги и компьютер общению со сверстниками. Да, его боялись и не любили. Но он отвечал на уроках — не бормотал себе под нос, а именно отвечал, громко и внятно. Учителя его хвалили — его сочинения и контрольные по математике и физике ставили другим в пример, а о его фотографической памяти мне взахлеб рассказывали на каждом родительском собрании.
Муж им гордился. Гордился настолько, что прекратились его периодические походы «налево», от него больше не пахло спиртным, и в доме все чаще появлялись сладости. Однажды он даже принес посреди зимы свежий щавель, и Сережка съел две тарелки зеленого борща…
А когда ему было пятнадцать, Сережка вдруг снова замкнулся.
Я места себе не находила — это тревожный сигнал у здорового ребенка, а у такого, как он, это настоящая катастрофа. Это сводит на нет все усилия, всю работу, которая заняла долгих десять лет. Я пыталась его растормошить, кричала на него, плакала, даже била, но ничего не помогало. Он перестал ходить в шкoлу, перестал общаться даже с теми немногочисленными друзьями, которые у него появились за пять лет. Несколько раз я даже вызывала к нему «скорую» — мне казалось, что он вот-вот совершит нечто ужасное. Но врачи только в недоумении разводили руками, мол, потерпите, это пройдет…
С мужем в то время тоже творилось что-то странное — он опять запил, опять стал пропадать вечерами после работы. Опять появился запах чужой женщины. Но мне было не до него, пока однажды вечером за ужином он не объявил, что уходит. Сережка в этот момент был в кухне. Когда муж начал говорить, он поднялся и вышел.
Закончив свою банальную, но от того не менее болезненную речь, муж ушел. Я его не останавливала, не кричала, не уговаривала. Даже не плакала.
А утром мне позвонили из милиции. Труп моего мужа обнаружили в мусорном контейнере позади нашего дома.
И я вдруг все поняла.
Я вошла в комнату сына. Его окровавленная одежда валялась на полу, здесь же лежал испачканный кровью большой кухонный нож. Сережка спал сном младенца, а на его щеке было небольшое бурое пятнышко. Мне стало страшно, но не от того, что он сделал, и не от того, что он мог бы сделать со мной. А от мысли, что его заберут, что его поместят в психушку или в тюрьму, что он там не выживет…
Я собрала окровавленную одежду и отнесла в стирку, тщательно вымыла нож, предусмотрительно вычистив все щелочки между лезвием и рукоятью. Растолкала Сережку и отправила его в ванную.
И тем же вечером позвонила в интернат, телефон которого мне дали, когда Сережка переходил в пятый класс. Уже утром за ним прислали машину…
Мне не разрешалось навещать его. Раз в полгода я могла позвонить ему и, не особо надеясь на ответ, сказать пару слов. А еще раз в месяц мне разрешали приносить ему передачки — одежду, еду, книги…
Мы прожили так три года. Когда Сережке исполнилось восемнадцать, меня предупредили, что держать его в интернате больше нельзя — по закону это учреждение рассчитано только на детей и подростков до восемнадцати лет. С двадцати трех его можно будет определить в аналогичное учреждение, но уже для взрослых, но эти пять лет он должен будет провести дома. Они заверили меня, что окажут нам всестороннюю поддержку, что раз в месяц нас будет навещать их врач, что раз в полгода он будет проходить обязательную диспансеризацию и курс лечения, что мне все объяснят и всему научат. «Но… вы же понимаете…», — понизив голос, закончил главврач на многозначительной паузе.
И вот сегодня его привезут домой…
Закончив уборку, я вернулась в зал, села на диван и включила телевизор наугад. Кажется, показывали какую-то комедию, но я точно не помню. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот лопнет, и замирало при любом звуке, доносившемся из подъезда…
Резкий звонок — короткий, как удар хлыста — заставил меня вздрогнуть. Сердце остановилось. На ватных ногах я с трудом преодолела несколько шагов до двери и дрожащим голосом спросила: «Кто?»
Ответа не последовало.
Вдруг переставшими слушаться руками я повернула замок, опустила вниз ручку…
На пороге стояли двое — молодой парень с коротко остриженными темно-русыми волосами и тусклыми карими глазами и мужчина примерно моих лет в белой медицинской шапочке на голове и зеленой форменной фуфайке под небрежно наброшенной темно-коричневой дубленкой. Мужчина выглядел уставшим. В руках он держал металлический чемодан с красным крестом в белом круге.
Я сделала шаг назад, и врач слегка подтолкнул парня под спину.
Они вошли. Я помогла парню сесть на низкий пуф у двери, при этом он не поднял на меня глаз, и закрыла замок.
Нет, конечно, я знала, что это мой сын — за последние три года он, разумеется, сильно подрос, возмужал, черты его лица стали резче, и он еще больше стал походить на своего отца, но это точно был мой сын. И его молчание, эта апатия и неподвижность сводили меня с ума. Мне хотелось схватить его за плечи и встряхнуть посильнее, но я знала, что так его не растормошить…
Врач с глухим стуком поставил свой чемодан на трюмо и раскрыл его.
— Ольга Ивановна, — начал он, — Арнольд Львович просил передать вам направления на массаж и ЛФК, на иппотерапию и на дельфинотерапию… — он вручил мне ворох маленьких бумажечек. — Медицинская карта с результатами всех обследований, которые проводились во время пребывания Сергея в интернате. В ближайшие дни вам нужно будет обратиться в районную поликлинику и встать там на учет… — он вынул из чемодана коробки и баночки с лекарствами, заботливо упакованные в полиэтиленовый пакет. — А здесь лекарства. Вот подробная схема приема по каждому препарату. Старайтесь давать их в точно указанные часы плюс-минус пятнадцать минут, но не более.
Я кивнула и с горечью посмотрела на сына. Он по-прежнему смотрел прямо перед собой.
— Пожалуй, стоит раздеться, — проговорил врач и сбросил с плеч дубленку.
Сережка тоже начал медленно расстегивать пуговицы на куртке, все еще не поднимая глаз.
— Да, это одно из наших достижений, — грустно улыбнулся врач, — с мелкой моторикой у него все в порядке. А, значит, есть шанс, что он все-таки заговорит.
— А вот это, — он протянул мне три перевязанные тонкой резиночкой для денег ампулы с прозрачной чуть маслянистой жидкостью, лежавшие в отдельном пакетике, — на случай приступа…
Он умолк.
— Какого еще приступа? — поторопила его я, глядя, как Сережка, сбросив куртку на пол, начал развязывать шнурки на ботинках.
— У него редко, но бывает, — врач отвел взгляд в сторону. — Приступы немотивированной агрессии. Мы не знаем, с чем они могут быть связаны, хотя мы наблюдали за ним достаточно долго. Вероятно, это какие-то травматизирующие воспоминания…
— Как часто у него бывают приступы? — я даже сама удивилась своему спокойствию.
— Сложно сказать, — врач почесал лоб. — Раньше бывало и по два раза в неделю, а за последние полгода не было ни одного…
— Понятно, — выдохнула я, когда Сережка стянул ботинки и снова сложил руки на коленях. На нем был темно-зеленый свитер, который я привезла ему месяц назад, и белая рубашка, которую меня попросили передать для какого-то праздника, куда меня не приглашали.
— Вот моя визитка, — врач сунул мне в руку картонный прямоугольник. Я машинально кивнула. — Если вдруг вы столкнетесь с чем-то, с чем не сможете справиться, звоните мне в любое время. Если вдруг успокоительное не подействует, вызывайте «скорую» и немедленно звоните мне.
Я снова кивнула.
— Удачи, — он коротко сжал мою руку и снова набросил на плечи дубленку.
Я открыла ему дверь. Он молча вышел в подъезд, на прощание окинул меня печальным взглядом и быстро спустился по лестнице. А я стояла на пороге и слушала, как постепенно затихали звуки его шагов. Мне почему-то было страшно просто закрыть дверь и остаться наедине со своим сыном.
Но вот во дворе глухо заворчал мотор, сухо треснула передача, будто порвалась последняя ниточка, связывавшая меня с внешним миром. И я обреченно закрыла дверь и повернулась к Сережке.
Он по-прежнему сидел на пуфе, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой.
— Кушать будешь? — я старалась говорить спокойно, но слезы душили меня.
Он не шелохнулся.
Я готова была разрыдаться, но кому как не мне знать — это не поможет.
Я взяла его под локоть:
— Ты помнишь, где твоя комната? Я все там вымыла, вычистила, расставила по полкам книги… Ты, наверное, устал с дороги? Хочешь, я помогу тебе принять душ?..
Я говорила еще что-то, пару раз даже пыталась шутить, ведя его под руку по коридору, но он не реагировал. Я завела его в комнату и усадила на кровать. И только сейчас заметила наглухо задернутые пыльные шторы. Как же я могла забыть? Одним рывком я распахнула их, впустив в комнату яркий солнечный свет…
И вдруг за моей спиной раздался крик. Я обернулась в недоумении. Сережка, раньше равнодушно глядевший строго перед собой и неподвижно сидевший на диване, теперь метался по комнате, будто ища убежища от солнечного света, закрывал лицо руками и истошно вопил.
Я смотрела на него в удивлении, когда он вдруг подскочил ко мне, схватил за руки и с силой потянул вон из комнаты, не переставая кричать. Я пыталась упираться, но все было тщетно — Сережка был намного сильнее меня. Сначала он метнулся в зал, но там окна тоже выходили на южную сторону — он шарахнулся от света, как от чумы, закричал еще громче и еще сильнее сжал мои запястья, от чего я тоже закричала, и направился в сторону кухни. Здесь ему снова не повезло — солнечный свет заливал кухню и накрытый к обеду стол. Сережка взвыл и потащил меня в ванную.
По пути он таки ослабил хватку, и мне удалось вырваться из его цепких рук. Не помня себя, я кинулась к тумбочке, где лежали перевязанные тонкой резиночкой для денег ампулы, схватила одну из них и бросилась в кухню, где у меня хранились шприцы. Сережка метался по тесной ванной комнате, натыкаясь то на мойку, то на ванну, то на стиральную машинку. Мои руки тряслись, запястья болели, поэтому мне лишь с третьего раза удалось отломить запаянный кончик ампулы и попасть в ее полость иглой. Конечно, половину жидкости я расплескала, пока пыталась набрать шприц, еще треть я вылила, выпуская воздух — проклятый пузырек никак не хотел покидать насиженное место возле поршня. Когда же, наконец, мне все это удалось, я ринулась к сыну. Он все еще истошно орал, забившись в нишу под мойкой. Я нагнулась к нему и попыталась вонзить иглу ему в плечо, но он дернул ногой, больно ударив меня в грудь и опрокинув на спину. И я выронила шприц.
На моих глазах выступили слезы от обиды, от жалости к самой себе и к нему и от того, что целую ампулу совсем недешевого лекарства извела впустую. И что мне теперь делать?
Сережка продолжал выть. Его надо было как-то успокоить. И тут я вспомнила…
И вдруг горячее крепкое тело прижалось ко мне, сильные руки обвились вокруг моих плеч, а в шею уткнулось влажное прохладное лицо. Я обняла его. Он всхлипнул.
— Мальчик мой, ну, перестань, — шептала я. — Это же я, твоя мама. Ты же знаешь, я никогда не сделаю тебе ничего плохого… Прости, что напугала…
Вдруг мою шею опалило его горячее дыхание, потом вдоль горла скользнул влажный мягкий язык. У меня перехватило дух, и остановилось сердце. Как это? Как такое возможно? Но он крепче прижал меня к себе и поцеловал сначала в щеку — робко, проверяя мою реакцию — потом в висок — уже смелее. А потом в губы…
У меня внутри одновременно похолодело и потеплело. В голове горящим кнутом билась мысль — это неправильно, он же мой сын, а я его мать, этого не должно быть, это недопустимо! А внизу живота что-то сладко и болезненно сжималось в предвкушении. Его руки тем временем из стальных обручей превратились в легких бабочек, которые порхали по моей спине, лишь слегка касаясь кожи сквозь тонкую ткань халата, а его язык обстоятельно изучал каждый изгиб и каждую щелочку моего рта.
Но вот я почувствовала, как халат пополз вверх, а его …горячие ладони коснулись моих ягодиц. Я попыталась отстраниться, оттолкнуть его, но его напор стал еще яростнее — он с силой сжал пальцы на моих бедрах, заставив меня вскрикнуть от боли и при этом проникнув в мой рот так глубоко, что я чуть не поперхнулась его языком.
Он повалил меня прямо на пол ванной, задрал халат до пояса и с треском разорвал мои трусики. Я тихо заскулила, когда ощутила его пальцы у промежности — не то протестуя, не то подбадривая. Он решил, что это было именно второе, и ввел в меня сразу два пальца. Я вскрикнула, все еще давясь его языком. Он сделал пару круговых движений, будто собирая соскоб, затем вынул пальцы и легонько оттолкнул меня. Я тут же воспользовалась этим и отползла к машинке, попутно поправляя халат.
С каким-то странным глухим урчанием Сережка поднес к лицу пальцы, только что побывавшие в моем влагалище, и с упоением обнюхал их.
Вдоволь насладившись моим запахом, Сережка посмотрел на меня, и у меня снова перехватило дух — его взгляд больше не был пустым и равнодушным! В нем был настоящий ураган эмоций — стыд, мольба о прощении и помощи, вожделение, восхищение, благодарность и еще что-то, чему я не могла найти названия.
Все сомнения тут же испарились. Я улыбнулась, развязала халат и снова протянула к нему руки.
Он тихо взвизгнул и кинулся ко мне в объятия.
На этот раз его лицо оказалось на уровне моей груди. Он целовал и покусывал ее с тем же глухим ворчанием, а его руки, тем временем, нежно массировали мои половые губы. Затем он снова заглянул мне в глаза.
Я кивнула, поняв все без слов, поднялась на ноги и развернулась к нему спиной, призывно выгнув спину и оперевшись о машинку руками и животом. Вжикнула молния, и в следующую секунду мое тело пронзил электрический ток.
Руками он придерживал мои бедра, а языком ласкал шею. При каждом его ритмичном толчке я все сильнее закусывала губу, чтобы не стонать слишком громко. Мысль о том, что меня трахает мой собственный сын, давно утонула в невыразимом чувстве, которым он наполнил мое тело. Зато на ее место пришла другая, пока смутная и невнятная настолько, что я даже не могла определить, приятна она мне или нет.
Когда все закончилось, сын помог мне забраться в ванну, затем залез сам и включил душ. Он больше не смотрел на меня, даже нежно размазывая мыло по самым чувствительным участкам моего тела. Даже когда я осторожно мылила его совсем немаленькое достоинство…
После душа я попыталась надеть свой халат, но Сережка выхватил его из моих рук и с тем же равнодушным видом попросту разорвал пополам. Когда я потянулась за полотенцем, он лишь молча покачал головой, глядя куда-то в сторону. Я вздохнула и вышла из ванной так. Он вышел следом за мной, также не удосужившись одеться.
Я привела его в кухню — теперь он не шарахался от солнечного света — усадила за стол, налила ему борща, дала ложку, кусок хлеба и села напротив. Он поблагодарил меня лишь легким кивком головы, но глаз на меня так и не поднял, и начал есть.
Я смотрела, как мерно опускалась и поднималась его ложка, и думала о том, что только что произошло. Почему я так безропотно поддалась этому порыву? Почему согласилась? Почему не сопротивлялась? Почему не ушла и не вызвала милицию, когда была такая возможность? Ответ был прост — из-за того его взгляда. Впервые за всю свою жизнь сын не просто черканул равнодушным взором по мне, как по предмету мебели, а посмотрел мне в глаза — с выражением и с эмоциями, желая донести какую-то мысль. Что заставило его так посмотреть на меня? Что он увидел во мне? Я знала ответы на эти вопросы, но даже себе боялась в этом признаться. Хотя, чего бояться? Если его влечение ко мне, как к женщине, пробудило в нем какие-то эмоции, если оно смогло хотя бы частично, хотя бы на короткий миг вывести его из ступора, вдруг это способ вылечить его?
Мне вдруг стало невыразимо легко на душе, а в голове тут же возник нехитрый план.
После обеда я уложила Сережку спать и засела за компьютер. Первые же ссылки, открывшиеся на мой запрос, показали такое, отчего у меня заныло в промежности, а щеки вспыхнули болезненным румянцем, но останавливаться на полпути я не собиралась. Сделать все нужно до того, как Сережка проснется.
Звонила и договаривалась я как в тумане…
До Сережкиного пробуждения я успела еще раз принять душ, одеться, привести себя в более-менее пристойный вид и навести порядок в кухне. А когда я услышала шорохи из его комнаты, в дверь позвонили.
На пороге стояли три девицы откровенно потасканного вида — куда хуже, чем на фото — блондинка, брюнетка и рыженькая. Об их одежде ничего не скажу, кроме того, что их профессию можно было угадать с первого же взгляда. Они испуганно переглянулись:
— Тетенька, у нас уже есть сутенер, — с недоверием сказала рыженькая, видимо, старшая в этой троице.
— Проходите, — с тяжелым вздохом проговорила я. — Можете не разуваться, — добавила я, когда блондинка нагнулась и сверкнула на меня несвежим бельем из-под юбки.
Шорохи в комнате сына прекратились.
— Оплата вперед, — требовательно протянула ладонь брюнетка.
Я кивнула и вложила ей в руку большую половину моего выходного пособия. После этого девицы развернулись и, звонко цокая каблуками по паркету коридора, строем направились к закрытой двери комнаты Сережки.
— Позвольте… позвольте… сначала я, — с трудом протиснувшись между ними, сказала я, встав спиной к двери.
Девицы равнодушно передернули плечами.
Я повернулась, осторожно нажала на ручку и чуть приотворила ее:
— Сереженька, к тебе пришли, — сказала я тихо в открывшуюся щелку.
Ответа не последовало. И я его не увидела. Это меня насторожило, но отступать было уже поздно.
Я посторонилась и жестом пригласила девиц войти. Они прошли мимо меня. Дверь закрылась, но что-то удержало меня на месте — нет, не желание подслушать, а какое-то предчувствие.
Пару минут было тихо, а потом…
Я закрыла уши и предусмотрительно отошла к стене — Сережка кричал так, будто его резали. Перепуганные девчонки, сминая одежду, которую они уже успели снять, вылетели в коридор и через незапертую дверь в подъезд.
Когда они исчезли из виду, а крики сына превратились в тихие всхлипы, я, наконец, решилась пошевелиться. Первым делом я закрыла входную дверь, а затем, крадучись, прошла в комнату Сережки.
Я не сразу увидела его. Он сидел на корточках в углу между окном и кроватью, обхватив руками колени, и изредка всхлипывал.
— Сереженька, сынок, — я упала перед ним на колени и протянула к нему руку, но он дернулся в сторону и задышал чаще. — Прости меня, милый, прости… я не хотела… я… — с этими словами я расстегнула блузку, которую одела перед приходом девиц, сдвинула в стороны чашечки бюстгальтера и, с трудом отняв его руку от коленей, приложила ее к своей груди. — Прости меня… — прошептала я, когда он поднял голову и с равнодушным видом сжал пальцы.
Мне стоило неимоверных усилий сдержаться, чтобы не вскрикнуть. Второй рукой он обхватил меня за талию и, одновременно встав на колени, притянул к себе. На этот раз он меня не целовал, а лишь выкручивал соски — до боли, не глядя мне в лицо, холодно и равнодушно. По моим щекам лились слезы, но я не издавала ни звука. Эта пытка продолжалась довольно долго, пока он не оттолкнул меня и не отвернулся к стене.
Я поняла, что продолжения не последует, с трудом поднялась на ноги, …поправила блузку и вышла из комнаты.
До самого ужина Сережка просидел у себя. Я напряженно прислушивалась, но оттуда не доносилось ни звука. Мне было страшно, но я удерживала себя от того, чтобы заглянуть к нему. И когда я звала его на ужин, я лишь постучала в дверь и тихо сказала:
— Сереж, ужинать…
В ответ из-за двери раздался шорох, и я выдохнула с облегчением.
Ужин прошел спокойно. Потом я отвела сына в ванную, вымыла его и провела в его комнату. Он лег, позволил накрыть себя одеялом и поцеловать в щечку. Но больше не смотрел на меня.
Я вернулась в кухню, вымыла посуду, убрала в холодильник остатки еды, села за стол и уронила голову на руки…
Очнулась я уже утром, все так же сидя за столом в той же блузке.
За завтраком Сережка вел себя как обычно, не смотрел на меня и не издавал никаких звуков.
Потом мы пошли с ним в поликлинику. Довольно долго стояли в очереди, потом врач долго изучал карту Сережки, что-то записывал.
— Жалобы есть? — бросил он, продолжая что-то чертить в своем журнале.
Я бросила короткий взгляд на Сережку — он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в пол:
— Нет…
— Хорошо, — врач блеснул на меня стеклами очков. — Карточка будет храниться у меня, на все обследования я буду записывать вас сам, когда это будет необходимо. И вот еще что, оставьте свой телефон на всякий случай и запишите мой…
Мы вышли из кабинета и медленно поплелись домой.
Мне уже даже стало казаться, что произошедшее накануне мне просто приснилось — и девчонки проститутки, и секс с Сережкой — потому что у меня просто давно не было мужчины… А этот доктор ничего так и, похоже, неженат… По крайней мере, кольца на руке у него не было…
Мы вошли в квартиру, и едва я закрыла дверь, как Сережка одним движением сбросил свою куртку и приник к моим губам. Я даже не успела ничего сообразить, когда она расстегнул мою дубленку, и его ладони скользнули мне под юбку.
— Сереж… по… подо…
Но он не дал мне договорить — один рывок, и еще одну пару трусиков можно смело выбрасывать. С такими темпами я скоро совсем без белья останусь…
Он подхватил меня под бедра и усадил на тумбочку, попутно сбросив с нее все, что я так аккуратно расставила накануне. Снова знакомый звук расстегиваемой молнии — и молодое вздыбленное тепло снова рвется в мое лоно. Я крепче обхватила его плечи и попыталась отодвинуться от зеркала — в этих «хрущовках» стены совсем никуда не годные, один лишний звук, и все соседи от первого этажа до пятого знают, чем ты занимаешься в своей квартире. Надо бы это как-то и до Сережки донести… ох, откуда в нем столько… ?… ах… еще… ох, ох… м-м-м-м… давай… умница… еще… ох, ох, о-о-о-ох… Тише, тише… он слишком сильно толкает, тумбочка глухо стукается о стену, зеркало дребезжит, тюбики и баночки ходят ходуном… тетя Рая завтра будет смотреть на меня, как на последнюю блядь… ох… в прошлый раз после… ах… да, да, давай еще… м-м-м-м-м-м-м…
Потом я вымыла его — он отвел взгляд в сторону и больше не смотрел на меня.
А после душа он ушел в комнату и вышел оттуда только к ужину.
Сегодня я спала в своей постели — на диване в зале. До полуночи смотрела телевизор, а когда глаза уже совсем стали слипаться, я выключила его, повернулась на бок и…
Еле слышный шорох заставил меня широко раскрыть глаза. Теплые руки обвились вокруг моих плеч, и тихий шепот разорвал тишину — низкий бархатистый мужской голос:
— М-м-м-ма… м-м-м-ма…
Он повторял это на одной ноте, крепко уткнувшись мне в спину лицом, и я ощущала его слезы на своей коже. Он назвал меня мамой — билась в голове счастливая мысль.
Так мы и уснули… и так же проснулись утром…
Днем мы ходили в магазин. Там мы встретили врача из поликлиники. Он вежливо поздоровался, задал несколько дежурных вопросов и растворился в толпе у касс. Сережка не смотрел на него, но я буквально кожей чувствовала, как он напрягся.
Вечером у нас снова был секс — на этот раз Сережка захотел видеть мое лицо. Он усадил меня верхом на себя, крепко держал за талию и сам двигал бедрами, не сводя с меня глаз. На этот раз приподнялись уже оба уголка его рта, но больше он мне ничего не говорил.
Спали мы снова вместе…
И так продолжалось целый месяц…
В начале следующего месяца к нам приехал врач из интерната.
Он не верил своим глазам, несколько раз звонил своему руководству, бросал на нас с Сережкой подозрительные взгляды, но сын смотрел на него и улыбался спокойной улыбкой, демонстрировал отличное владение кухонной утварью, мыл руки, сам одевался и раздевался…
— Как вам это удалось? — спросил доктор шепотом, отведя меня в кухню. — Как вы добились таких результатов?
Я натянуто улыбнулась:
— Любовью и лаской, — а у самой внутри все сжалось — а ну, как он догадается!
Но врач улыбнулся мне в ответ и понимающе качнул головой:
— А лекарства принимаете?
— Конечно.
— Может, правду говорят — дома и стены лечат? — он передернул плечами и отпустил мою руку, когда в дверях кухни появилась фигура сына.
Врач вежливо попрощался со мной и с Сережкой, протиснулся в прихожую, и через пару минут его шаги зазвучали в подъезде…
А в начале мая во дворе, где мы гуляли утром и вечером, мы встретили Сережкину шкoльную подружку Леночку.
Я ее не сразу узнала. Потому что распознать в этом неопределенной масти чудище с глазами, подведенными так густо, что угадать их цвет было невозможно, с губами цвета шелковицы, в платье, больше похожем на футболку с чужого плеча, в разноцветных гетрах поверх армейских ботинок, с колечками во всех мыслимых и немыслимых местах Леночку — девочку-принцессу с золотыми локонами и удивленно распахнутыми синими глазами — было совсем непросто.
Она сидела на скамейке у нашего подъезда, закинув одну ногу на сиденье и демонстрируя прохожим свои черные трусики, и курила, держа сигарету между пальцами с ногтями, выкрашенными черным лаком. Когда мы вышли на улицу, она выбросила сигарету, торопливо поднялась, поправив платье и воровато выдохнув дым в сторону, и улыбнулась, обнажив сверкающие белизной зубки:
— Тетя Оля!
Я несколько секунд всматривалась в ее лицо, инстинктивно задвинув Сережку себе за спину, когда он вдруг издал радостный вопль и, чуть не сбив меня с ног, кинулся ей на шею.
Я облегченно выдохнула. Наконец-то… наконец-то он оставит меня в покое! Наша связь, хоть и давала положительные результаты в плане его лечения, меня тяготила. Мне все чаще казалось, что окружающие знают или, по крайней мере, догадываются о том, что происходит между нами, поэтому я старалась не выходить из дому без особой надобности, перестала общаться с немногочисленными подругами и даже со свекровью, которая меня иногда навещала и поддерживала, пока сын был в интернате…
Лена обхватила локоть Сережки и, весело щебеча, повела его в сторону детской площадки.
Я шла следом за ними в паре шагов и слышала лишь обрывки их разговора. Кажется, Лена рассказывала ему о своей учебе в университете.
Потом они сели на низкую лавочку лицом ко мне,…она достала откуда-то огромный смартфон и стала водить пальчиком по экрану. Сережка же смотрел на нее и смущенно улыбался, буквально пожирая ее глазами.
Это просто замечательно — в его жизни появилась другая женщина! И я теперь смогу спать спокойно!..
— Леночка, Сережа, я пойду в магазин, а вы пока посидите здесь, — сказала я, наверное, веселее, чем следовало, потому что Сережка вдруг нахмурился и окинул меня полным злости взглядом. Или мне только так показалось?
— Да-да, тетя Оля, конечно, — Лена подняла голову от телефона и улыбнулась ослепительной улыбкой…
По супермаркету я бродила в задумчивости, рассеянно забрасывая в корзину какие-то продукты, как вдруг:
— Павел Романович, — улыбнулась я, внезапно вспомнив имя нашего врача из поликлиники.
— Какая удача, что я вас встретил, — он улыбнулся мне в ответ так, будто действительно это была большая удача и будто он действительно был рад этой встрече. — Я звонил вам вчера.
— Извините, я, кажется, забыла зарядить телефон, — смутилась я.
Забыла, как же! Сережка разбил его об стену, потому что он начал звонить, когда мы занимались сексом, и я попыталась ответить.
— Ничего страшного, — он чуть кивнул. — Как себя чувствует Сережа?
— Спасибо, намного лучше, — ответила я и как бы ненароком посмотрела ему в глаза. И покраснела до самых ушей.
Он обошел вокруг моей тележки и якобы случайно положил руку на мое запястье. Я сделала вид, что не заметила этого.
— Позвольте, я помогу вам, — тихо с придыханием проговорил он.
— Да, — так же тихо, а, может, даже еще тише ответила я.
И мы медленно побрели вдоль стеллажей с товарами, не говоря друг другу ни слова.
На кассе он расплатился и за меня, и за себя и предложил зайти к нему на чашечку чая.
Я улыбнулась и вежливо отказалась:
— У меня Сережка во дворе один гуляет, — вздохнула я.
— В таком случае, — он нежно взял меня за руку, — мой телефон у вас есть. Звоните, мы договоримся о встрече. А живу я совсем недалеко, вон в том доме, — он указал на высотку через дорогу.
Я кивнула, поблагодарила его за помощь и направилась обратно во двор.
Лена и Сережка по-прежнему сидели на лавочке возле детской площадки, но теперь девушка молчала, а сын смотрел в другую сторону.
— Тетя Оля! — воскликнула Лена, едва я приблизилась к ним.
Сережка поднял на меня глаза, и я прочитала в них злость и досаду. Я не выдержала его взгляд.
— Тетя Оля, давайте я вам помогу, — Лена буквально вырвала у меня из рук пакет с покупками и, безбожно виляя попой, направилась к нашему подъезду.
Сережка встал, наблюдая за ней с каким-то странным выражением, отбросил мою руку, которую я протянула, чтобы взять его под локоть, и тоже двинулся к дому. Я поплелась за ним.
Той же вереницей мы поднялись на наш этаж, я открыла дверь квартиры и впустила их. Сережка быстро сбросил ботинки и сразу пошел в свою комнату. Лена помогла мне разобрать покупки, и я отправила ее к нему, сославшись на необходимость приготовить обед.
Когда она ушла, я села за стол и обхватила голову руками. Вот так — из-за одной фифы в отцовской футболке мой сын больше не хочет со мной разговаривать…
Просидела я так довольно долго, затем встала, достала из холодильника кастрюлю с супом и поставила на плиту. Интересно, чем они там занимаются?
Мое воображение уже рисовало картины того, как Сережка лежит на кровати, а Лена, сверкая голой попой, танцует на его достоинстве, как сын блаженно улыбается и нежно поглаживает ее бедра и живот. Или как он сидит на стуле возле стола, а она сидит у него на руках, и они целуются. Со стороны кажется, что это просто поцелуи, но на самом деле они занимаются любовью — юбочка ее платья чуть задралась и под ней видно средоточие ее женственности, нежное и упругое, поросшее тонкими светлыми волосиками, а из-под спущенных джинсов Сережки виднеется основание его мужественности и темно-красные покрытые темными волосами яички. Или я открываю дверь комнаты, а они лежат на полу и мне видны только мерно сокращающиеся обнаженные ягодицы Сережки и обвивающие бледными змеями его бедра ноги Лены. И тихие с трудом сдерживаемые стоны…
Я включила газ. Руки тряслись не то от злости, не то от нетерпения, не то от ожидания серьезного облома — где-то в глубине души мне хотелось, чтобы они сейчас просто сидели за компьютером и смотрели мультики. Или играли бы в шахматы — Сережка очень хорошо когда-то играл, у него даже был разряд по шахматам…
Выставив нужное пламя, я, крадучись, направилась в комнату сына. Там было подозрительно тихо. Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Мои надежды на безобидные развлечения не оправдались.
Лена стояла посреди комнаты на цыпочках в одних гетрах, вытянув руки вверх. Она стояла ко мне вполоборота, поэтому я не видела ее лица. Я и ее саму видела не очень хорошо — проем двери закрывал ее от меня. Я раскрыла дверь шире. И вскрикнула, закрыв рот руками — от шеи девушки к люстре тянулась веревка. Лена держалась за нее обеими руками, пытаясь ослабить натяжение, а Сережка сидел на кровати с ее смартфоном в руках и периодически фотографировал ее.
Я медленно вошла в комнату:
— Сережа, что ты творишь? Отпусти ее немедленно! — воскликнула я, а внутри у меня все сжалось. На какое-то мгновение я подумала, что на месте Лены могла оказаться и я. — Отпусти ее… пожалуйста.
Он угрюмо посмотрел на меня, затем отбросил телефон в сторону, обошел вокруг девушки, чьего лица я все еще не видела, и одним рывком сбросил конец веревки с крюка люстры. Лена упала на колени и закашлялась, срывая с шеи петлю.
— Тетя Оля, — она повернулась ко мне лицом, и я ужаснулась — ее макияж размазался по всему лицу, волосы растрепались, из глаз текли слезы, а из носа сопли. — Простите меня, тетя Оля, я не хотела…
Она, пошатываясь, поднялась на ноги, уткнулась лицом мне в плечо и разрыдалась.
Я машинально погладила ее по голове и с досадой посмотрела на сына:
— Зачем ты это сделал?
Он чуть ощерил клыки, как делают собаки или волки, не желая связываться с более сильным противником, и ушел в угол между кроватью и окном.
Я вывела Лену в коридор. Но шла она как-то странно, в раскоряку, сильно оттопыривая попу и широко расставив ноги. Я с трудом довела ее до ванной, помогла залезть в ванну и только тут заметила, что у нее между ног что-то торчало, а на внутренней поверхности бедер была кровь. Мне стало страшно. Я дрожащими руками потянула то, что Сережка всунул ей между ног. И с облегчением выдохнула — это было ее же платье с замотанными в него колечками и обрывками трусиков. А кровь…
— Это был твой первый раз?
Она обреченно кивнула:
— Кому расскажи — меня лишили девственности пальцами и моим же платьем…
— Почему же ты не кричала?
— Потому что сначала он засунул мои трусики мне в рот…
На моих глазах выступили слезы — я боялась, что так будет. Он уже показывал мне, что его не интересует чужая боль, даже чужая жизнь для него ничего не стоит…
Ее платье я бросила в стирку, а вместо него дала ей легкий ситцевый халатик. Она завернулась в него и благодарно мне улыбнулась.
Мы вышли в кухню. Сережка был уже там. Он выключил плиту и теперь разливал суп по тарелкам. Две он поставил на стол, а третью — на пол в угол возле окна.
Я посмотрела на него укоризненно:
— Лена не будет есть с пола. Она такой же человек, как я и ты, поэтому она будет есть за столом.
Сережка снова ощерил клыки, но тарелку на стол поставил.
Мы ели молча. Лена бросала испуганные взгляды на Сережку, видимо, в любую секунду готовая сорваться с места и убежать, а сын смотрел куда-то в сторону и вниз, не обращая на …нас никакого внимания.
После обеда я старалась не оставлять их наедине. Но Сережка вскоре ушел в свою комнату и больше не выходил, а мы с Леной сидели на диване в зале и смотрели телевизор. Я обнимала ее плечи и тихо плакала. Она молчала и ни о чем не спрашивала.
Когда на улице стемнело, а ее платье высохло, я провела ее до двери.
— Тетя Оля, вы только не расстраивайтесь… я все понимаю… я не держу на вас зла, — натянуто улыбалась Лена.
Я кивнула и чуть поджала губы.
— Я позвоню, — сказала девушка уже из подъезда.
— Да, обязательно… — ответила я, поспешно закрыв дверь, чтобы она не увидела моих слез.
— М-м-м-ма… — я невольно вздрогнула от звука его голоса и развернулась к нему лицом.
— М-м-м-ма… — в руках он держал веревку, ту самую, на которой чуть не повесил Лену. А лицо его было страшным.
Я машинально вцепилась в дверную ручку, не сводя с него расширившихся от страха глаз.
— Сереженька, сыночек, не надо… это же я… твоя мама… — лепетала я, отчаянно пытаясь нащупать замок.
Но он оказался проворнее и одним движением накинул мне на шею петлю.
— Перестань!… Не надо! — закричала я в безнадеге, но он потянул веревку на себя, да с такой силой, что я упала на колени.
— Сереженька, миленький… любимый… не надо… я не хочу… — я рыдала, хотя и знала, что это бесполезно. Ему все равно.
Он протащил меня по коридору к двери своей комнаты. Я держалась за петлю обеими руками, чтобы она хотя бы не душила меня.
Он затянул меня к себе, свободный конец веревки перекинул через трубу отопления возле самого пола и связал им мои руки. Я даже не пыталась сопротивляться, зная, что это бессмысленно, а теперь любое движение неизбежно затягивало петлю на моей шее еще туже.
Сережка встал передо мной на колени, резко разорвал сначала платье, потом бюстгальтер, а потом и трусики, провел руками по моему телу и хлестко ударил меня по груди. Я взвыла, и слезы ручьем потекли из моих глаз. Следующий удар оказался сильнее предыдущего. И я закричала. Сережа ухватил мои щеки одной рукой, а другой расстегнул ширинку. А затем поднялся с пола и направил свой член в мой раскрытый рот. Я попыталась мотать головой, но он держал крепко. Я зажмурилась и лишь почувствовала, как он проник мне в рот, сделал пару круговых движений и двинулся дальше. Я поперхнулась, мое горло сдавил болезненный спазм, я инстинктивно замотала головой, пытаясь освободиться от его хватки, но петля на моей шее затянулась туже, и я испугалась. И перестала сопротивляться. Лишь максимально прогнулась назад, отведя руки как можно дальше, чтобы запрокинуть голову и расслабить горло. Он оценил мое старание и нежно погладил меня по щеке.
Я открыла глаза. Он смотрел прямо мне в лицо и улыбался так, как не улыбался никогда до этого. Я шумно выдохнула и начала сосать. Сережка отпустил мои щеки и положил руку мне на затылок, управляя движениями моей головы. И не сводил с меня глаз.
Потом его толчки стали резче, он поднял глаза к окну, не переставая долбить меня в горло. Из моих глаз текли слезы — не столько от боли, сколько от обиды, страха и возмущения. Мне хотелось стиснуть зубы, но не хотелось делать больно моему сыну, который грубо и бесцеремонно привязал меня к батарее и теперь трахал в рот…
Сыну, который всего несколько часов назад цинично поиздевался над своей бывшей одноклассницей…
Сыну, который три года назад лишил жизни родного отца…
Когда теплая вязкая жидкость потекла мне прямо в желудок, у меня уже созрел план. Даже не план — надежда. Веревка была довольно толстой, поэтому, по моим прикидкам, узел на запястьях можно было развязать — немного помучиться, но развязать. Дождаться бы только, когда он оставит меня в покое…
Сережка вынул член из моего рта и нежно провел испачканной в моей слюне и его сперме головкой по моим губам. И сел на пол рядом со мной, тяжело дыша. А я, затаив дыхание, с ужасом ждала продолжения.
Сын немного отдышался, посмотрел на меня и задорно подмигнул. Я вяло улыбнулась ему в ответ.
И вдруг он растянулся на полу на животе, уткнувшись лицом мне в промежность. Я невольно вскрикнула, когда его горячее дыхание опалило мои половые губы, а прохладный шероховатый язык проник в складку между ними. Сережка обхватил мои бедра обеими руками, чуть приподнял их и начал меня вылизывать. От неожиданности я сначала даже не знала, что мне делать. Но постепенно теплая волна стала подниматься от моего влагалища вверх, электрические разряды стали пробегать по моему телу. Я закусила губу и, прогнувшись еще сильнее, запрокинула голову. Его руки тем временем перекочевали с моих ягодиц ко мне между ног, и я чувствовала его пальцы, как во входе влагалища, так и в анальном отверстии.
И вдруг его зубы до боли сжали мой клитор. Я взвизгнула и попыталась отстраниться, но он держал крепко, как зубами, так и руками. На несколько секунд он замер, а потом его язык прошелся по клитору, а по одному пальцу проникло в каждое отверстие. Мои бедра рефлекторно сжались, а его язык тем временем стал двигаться быстрее и яростнее. Пальцы не отставали от него, и вскоре я уже чувствовала сначала по два, потом по три, входивших в меня минимум на две фаланги.
А потом все смешалось. Меня накрыло волной такого неистового оргазма, что я даже не поняла, как оказалась на полу на коленях с членом моего сына в заднице и его пальцами во влагалище.
Следующий оргазм был еще неистовее предыдущего. За ним поспешил третий, перекрывший первые два своей мощью…
Я так думаю, что я орала, потому что в какой-то момент пальцы Сережки, пахнущие моей смазкой, оказались у меня во рту…
А потом мы просто лежали на полу. Он спал, положив голову мне на поясницу и крепко обнимая мои бедра…
Небо за окном светлело. Сережка, наконец, отпустил меня и перевернулся на бок.
Теперь нельзя терять ни минуты…
Полчаса спустя я в осеннем пальто на голое тело уже стучалась в дверь квартиры Павла Романовича, которому я позвонила, едва выйдя из квартиры с забытого Леной смартфона.
Он открыл сразу, окинул меня проницательным взглядом и посторонился, пропуская меня в прихожую.
Врач провел меня в кухню, усадил за стол и налил крепкого чаю.
— Где он сейчас? — спросил он.
— Я заперла его в квартире…
— Рассказывайте, — он дождался, пока я отхлебнула чаю.
И я рассказала ему все…
Он меня не перебивал, ни о чем не спрашивал, но и не смотрел на меня…
Когда я закончила, солнце уже поднялось довольно высоко.
— Я вам отвратительна, да? — спросила я и встала из-за стола.
— Мне вас жаль, — сказал он, поднялся и сжал мои плечи. — Вы всю свою жизнь положили на алтарь этого неблагодарного подонка, а он теперь вытирает о вас ноги…
— Не говорите так, — прервала я его. — Он болен…
— Нет, — он отошел к окну и потянулся. Я посмотрела на него в недоумении. — Нет, разумеется, некоторые отклонения имеются, но объяснять все эти издевательства аутизмом я бы не стал…
— Что вы хотите этим сказать? — я нахмурилась.
— Аутисты отгораживаются от окружающего мира, потому что он их пугает, — он развернулся ко мне лицом. — Ваш сын не боится внешнего мира. Он его ненавидит…
— То есть… ?
— Это больше напоминает социопатию…
— Он опасен?
— Боюсь, что да…
— И что же мне теперь делать? — я опустилась на табурет и закрыла лицо руками.
— Его нужно сдать не в интернат для аутистов, а в закрытую психиатрическую клинику… и не выпускать оттуда… никогда…
— Вы представляете, что вы мне предлагаете? — мои глаза расширились — не то от страха, не то от гнева.
— Освободиться от этого груза, — он присел рядом со мной на корточки и взял мои руки в свои.
Полы моего плаща разъехались, и его лицо теперь было как раз напротив моего едва прикрытого болоньевой тканью лобка. Но смотрел он мне в глаза.
— Вы восемнадцать лет жили лишь жалостью и страхом. Пора избавиться от этого. О таких, как он, должны заботиться специалисты, а не красивые, молодые женщины, — его рука вдруг скользнула по моему бедру. Я инстинктивно сжалась, а Павел лишь улыбнулся. — Я сегодня же свяжусь с моим знакомым, который работает в клинике соответствующего профиля, выпишу вам направление и принесу к вам домой…
— Я не вернусь туда, — прошептала я со слезами на глазах.
Он кивнул:
— Тогда оставайтесь здесь. А вечером я вызову бригаду, и мы все вместе поедем за ним…
— Но он же там совсем один…
Павел улыбнулся:
— Вы удивительная женщина — вы боитесь своего сына, но при этом беспокоитесь о нем… Хорошо, я навещу его днем…
Я улыбнулась ему сквозь слезы и выложила из кармана ключи…
До обеда он позвонил мне дважды — один раз сказать, что он созвонился со своим знакомым, а второй, что он собирается пойти к нам домой.
Я дождалась заката и вышла на улицу, попросту захлопнув за собой дверь…
У нашего подъезда стояла «скорая». Врач в зеленой форме — крупный мужчина с большими руками — смотрел куда-то вверх, приложив к уху маленький мобильный телефон. На лавочке у подъезда сидела Лена.
— Тетя Оля, а вы не находили… ? — начала она, но вместо ответа я протянула ей ее смартфон.
— А вы, наверное, к нам, — обратилась я к врачу.
— Если вы Ольга Ивановна С.., то к вам, — кивнул он.
— Пройдемте…
Дверь была заперта на замок, поэтому я постучалась к тете Рае, у которой я всегда оставляла связку ключей на всякий случай.
Старушка открыла не сразу. Я даже начала нервничать, не случилось ли и с ней чего. Но вот из-за двери послышалось дребезжащее: «Кто?»
— Это ваша соседка Оля, — сказала я громко, с трудом преодолевая дрожь в голосе. — Тетя Рая, я могу взять ключи?
Замок недовольно лязгнул, провернулся и дверь отворилась. Тетя Рая выглядела недовольной.
— Оля, что у тебя за бардак в квартире творится? То шум, то крики, то стук… Я уже хотела милицию вызывать…
— Так почему же не вызвали! — крикнула я, выхватила из ее пухлой ладони ключи и бросилась к своей двери.
Руки дрожали, ключ упрямо отказывался попадать в скважину…
Но вот замок щелкнул, я секунду помедлила, прежде чем опустить ручку…
Павел лежал посреди кухни весь в крови. И не дышал…
— Паша… — я упала рядом с ним на колени и прижалась лицом к израненной груди. — Пашенька…
За моей спиной раздался какой-то шум, а потом такие знакомые и ненавистные руки обвились вокруг моих плеч…
— Моя… — сказал он отчетливо и угрожающе.
— Нет… — я сбросила его руки и повернулась к нему лицом. — Я не твоя…
Он смотрел на меня с удивлением, пока санитары в белых фуфайках заламывали его локти…
Я стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела, как Сережку грузили в машину. Он все время смотрел вверх, и его губы шевелились. Я не умею читать по губам, но я абсолютно точно знаю, что он говорил: «Моя»…