Колька Чепик
Это произошло в прошлом тысячелетии, но не тысячу, а всего лишь сорок лет назад. Я не стал изменять имя главного героя, его уже давно нет на этом свете.
Вчера вечером, намыв мотыля и приготовив удочки, мы с Сашкой улеглись спать на веранде его дома на стареньком раздолбанном диванчике. Веранда была застеклена, и имела две двери; одна на улицу, другая в квартиру. Время близилось к двенадцати ночи, но спать
не хотелось. Сначала мы, просто разговаривая о каких-то своих мальчишеских делах и вспоминая самые смешные события — хохотали, потом стали толкать друг друга и наконец, схватившись бороться, с грохотом скатились с диванчика на бетонный пол веранды. Открылась квартирная дверь: «Мальчишки, вам завтра вставать в четыре часа утра. Саша, если не прекратите шуметь, пойдёшь спать к себе в комнату». Валентина Васильевна строго смотрела на нас. Вскочив с пола, мы улеглись на диван.Сашкина мама, постояв ещё несколько секунд, ушла.
Через пять минут Сашка уже дрых без задних ног; через несколько минут заснул и я.
Проснувшись от резкого и противно дребезжащего будильника, я дотянулся до него и, нажав кнопку сел на диване. Спать хотелось так, как будто я никогда до этого не спал. С трудом преодолевая желание свалиться на диван и спать дальше, повернулся и стал тормошить Сашку. Оттолкнув мою руку и, промычав что-то, он зарылся под подушку.
Зная, что он меня слышит, я сказал: «Мы опять придём на пруд не первыми». Сашка сел. На него было жалко смотреть. Наконец придя в себя и надев трико и кеды, Сашка встал и мы, выйдя через уличную дверь и взяв свои снасти, пошли на пруд.
«Здорово пацаны!».
Колька Чепик, деревенский балагур и весельчак смотрел на нас, улыбаясь.
Колька был нашим, деревенским. Окончив восьмилетку, до армии работал в совхозе: на ферме, току, на конюшне; в общем разнорабочим. После армии вернулся в совхоз, женился и, поработав снова на подхвате разнорабочим, уволился из совхоза и устроился грузчиком на базу райпотребсоюза. Устроиться на базу даже грузчиком и даже в те советские времена было невозможно, не имея блата. Но Колька приходился какой-то дальней роднёй, седьмая вода на киселе, Сашкиному отцу, а Сашкин отец был директором базы.
Вот тут и началась у Кольки весёлая разгульная жизнь.
Не сказать, чтобы Колька был таким уж красавцем писаным: лицо круглое, кожа белая, курчавилась русая бородка и, непокорно выбивался из-под кепки чуб, лихо закрученный вверх. Сложен Колька был хорошо, широкоплеч и грудь колесом, ходил слегка вразвалку; флотская привычка. Нраву Колька был весёлого, знал кучу похабных анекдотов, поговорок и прибауток, за словом в карман не лез и девкам нравился. И хоть был Колька женат, и имел двоих деток, но не мог пройти мимо юбки какой-нибудь привлекательной блондинки или брюнетки истосковавшихся по мужской ласке и коих было в избытке на базе райпотребсоюза. От одной из таких блядёшек и подхватил Колька триппера.
Рассказал мне об этом Сашка, а сам он подслушал, как рассказывал Колька его отцу. Было смешно, даже в Сашкином пересказе, представляю, как об этом балагурил Колька.
Любка-разведёнка работала кладовщицей. Было ей под тридцать. Указывала Кольке, куда ставить ящики, а куда мешки и всё время наклонялась перед ним, как будто что-то подбирая с полу. Привлекательна была Любка, а поза соблазнительна и не сдержался Колька и шлёпнул по округлой попе, как-бы отодвигая в сторону, чтобы пройти с ящиком. Ладонь будто прилипла к заднице, и Любка замерла, но не отодвинулась и не выпрямилась, а лишь оглянулась и облизнула губы, улыбаясь. Тут и отходил её Колька, завалив прямо на мешки с мукой.
Задыхаясь, и давясь смехом, они обтряхивали друг с друга муку. Любкины глаза блестели, она нагло прижималась к Кольке грудью, тёрлась лобком и притягивала к себе. Но Колька оттолкнул её и, буркнув: «Обед», ушёл.
Работали по сменам и в следующие три дня Колька с Любкой не встречался.
Но на третий день, Колька вдруг заметил, что позывы помочиться стали слишком частыми, а через неделю в уретре появилось жжение. Почуяв неладное, и испугавшись за жену, Колька стал спать отдельно, притворяясь то уставшим, то пьяным. Любку обходил стороной, стараясь не встречаться. Когда через семь дней жжение не прошло и позывы к мочеиспусканию не сократились, Колька пошёл на приём к урологу в районную поликлинику. Седоватый врач, выспросив, зачем пришёл и, взяв у Кольки мазок, и предупредив, что нужно воздержаться с женой, сказал, чтобы пришёл на приём через три дня.
«Ну, батенька, поздравляю, подхватили триппера!» — доктор, улыбаясь, посматривал на Кольку сквозь очки. «Нуте-с» — потирая руки, сказал он: «будем лечиться?!» Выписывая Кольке рецепт, врач сказал: «Назовите мне имя, фамилию, отчество вашей дамы, дату рождения и её адрес. Она тоже должна пройти курс лечения».
«Любка» — сказал Колька и замолчал, уставясь на доктора.
Не дождавшись продолжения, врач поднял голову и грубовато спросил: «По пьяне?». Колька замотал головой и почувствовал, как загорелись уши. Доктор, заметив смущение пациента, удивлённо смотрел на него.
«Ну, ладно. Передайте своей даме, чтобы она обязательно пришла ко мне на приём».
Выписав рецепт и объяснив, как принимать таблетки, врач приказал: «Раздевайся».
«Спусти брюки и трусы», — заметив, что Колька потянул, было с себя рубашку, сказал доктор. Повернувшись к застеклённому шкафчику, он достал из него какой-то стержень, с ёршиком из лески на конце. «Шомпол» — почему-то подумал Колька, и ятра сжались. Обернув ершистый кончик шомпола ваткой и, окунув в какую-то желтоватую мазь, врач повернулся к Кольке и сказал: «Давай сюда своё хозяйство, чистить будем»
Позже, рассказывая об этой процедуре друзьям, Колька даже не улыбался. Но мужики покатывались со смеху.
«Оттягивает член, засовывает в него этот шомпол и начинает ебошить им как в той винтовке. У меня душа наизнанку выворачивается, а он хуярит и приговаривает: «Терпи, терпи казак, член твой опухнет, но через недельку всё пройдёт, зато жена любить будет; с презервативом можно».
«Какая там любовь; Галька сказала, пока не вылечишься, в мою сторону не дыши даже!».
Перед тем как уволиться Колька зашёл на склад к Любахе. Она что-то записывала в журнал и заулыбалась, увидев Кольку. Подойдя к столу, сгрёб её за грудки и ткнул в лицо кулаком. Любка, охнув, свалилась на мешки. Колька, грубо, за шкирку приподнял её и, глядя в расширившиеся от ужаса глаза, прошипел: «Сука, ты меня триппером заразила; если не пойдёшь лечиться, придушу». Плюнул в лицо и, оправив костюм, ушёл.
Колька пропал в начале октября.
Сентябрь в том году выдался солнечный, без дождей. Уборочную закончили в агротехнические сроки. Выкопали картошку, ссыпали в погреба; управились с огородами.
Комбайны и трактора, требующие текущего ремонта, загнали в мастерскую; остальная техника, приготовленная к зиме, стояла рядами на улице, на огороженном дворе мастерской.
В совхозе наступал период отпусков.
Взял отпуск и Колька.
Общественную баню в деревне давали два раза в неделю: в пятницу и субботу, в уборочную добавляли ещё четверг. И хотя у Кольки была банька, но попариться он всё-таки ходил в совхозную.
Банным днём была суббота, но в этот раз он сходил в пятницу, так как в субботу начинался отпуск. Пиво в те годы продавали прямо в бане. Колька, напарившись и выпив пару бутылок пива, пошёл домой. Отдохнув немного, вспомнил, что давно не заходил в гости к куму. Повод, на этот раз, был
вполне подходящий, и Галина не стала противиться.
Кум жил на той же улице через два дома. От кума Колька вначале направился домой, но передумал и пошёл к тестю.
Колька входил в загул.
Ребятишки давно уже спали, а муж всё не возвращался. Час назад, уложив детей, Галька сбегала к кумовьям, но Кольки там уже не было. Иногда это случалось. Загуляв, Колька мог остаться ночевать у родственников или друзей; и Галька, просидев у окна на кухне ещё часа полтора, пошла спать.
Иван Зелепукин, участковый Майского поселкового совета, воскресным утром мёл двор, собирая последнюю опавшую листву. Хлопнула калитка: «Дядь Вань, Колька пропал… «.
«Ну, прям уж сразу так и пропал. Мож загулял где с друзья…», — Иван осёкся, заглянув в глаза молодой женщины, полные страха и тоски; внутри шевельнулось недоброе предчувствие. Бросив метлу, направился в дом. Галина понуро шла следом.
Усадив её за стол и взяв блокнот, подробно расспросил, записал и сказал: «Ты, Галина иди домой. Сильно-то не убивайся, никуда твой Колька не денется, найдём». Говорить старался уверенно и беспечно, но внутри нарастала дрожь.
Вернувшись домой, надел портупею, достал из буфета ТТ. Из стального ящичка с замком, достал патроны, зарядил обойму и, заслав патрон в патронник и поставив на предохранитель, сунул пистолет в кобуру. Рука, повинуясь отработанной за годы службы привычке, застегнула кобуру, но помешкав, Иван расстегнул её.
Стоя у забора и с опаской посматривая на беснующегося, на цепи волкодава, Иван ждал, когда кто-нибудь из хозяев выйдет на лай пса. Скрипнула сенная дверь, звякнул крючок входной и на крыльцо вышел малорослый, плюгавенький мужичонка: «Кого там угораздило на ночь, глядя», — недовольно бросил он, вглядываясь в стоящего у забора человека.
«Здравствуй Михаил».
«Аааа, здорово гражданин начальник. Да цыц, ты!», — прикрикнул он на пса, спустился с крыльца и, прихватив за поводок и удерживая собаку, мотнул головой: «Проходи в дом».
Иван сидел за кухонным столом, хозяин стоял, подперев плечом дверной косяк.
«Где жена?».
«Ребят укладывала. Спит наверно».
«А мать?». Из темноты зала на кухню вошла старуха и, прислонившись к печке, замерла.
Мишке Личману было за пятьдесят. Жена, лет на семь моложе его. Детей у них было пятеро. Старшему было 23 года, он жил в городе. Второй сын ходил в четвёртый класс деревенской восьмилетки. Ещё трое были совсем маленькими. Как умудрялась беременеть жена, когда Мишка мотал срок, и были ли это его дети?
«Ты знаешь, почему я к тебе пришёл?».
«Нет, начальник».
«Колька Чепик пропал. С пятницы уже. У вас он был?».
Мишка усмехнулся и, повернув голову, показал синяк на правой щеке: «Вот, метку оставил».
«Рассказывай».
Со слов Мишки вырисовывалось следующее: Колька действительно заходил к ним. Был он уже изрядно пьян. Сидели на кухне, пили самогон. Слово за слово, Колька вдруг взъерепенился и отвесил тумака хозяину. Не миновать побоища, но старуха повисла на Колькиных руках и, причитая, уговорила его уйти. Колька ушёл.
Иван посмотрел на старуху; та, уставившись, куда-то в одну точку, кивала, подтверждая сказанное.
«Оружие в доме есть?», — участковый встал из-за стола.
«Шутишь, начальник?!», — Личманёнок скривился в улыбке.
«Куда он от вас пошёл?».
«Да вроде домой подался», — Мишка махнул рукой в сторону плотины.
«Проводи» — и, кивнув головой старухе, Иван вышел вслед за хозяином.
В понедельник, съездив с утра в райотдел милиции, и отчитавшись перед начальством; Иван собрал человек двенадцать мужиков и баб и, разделившись на несколько групп, они прочесали берёзовый подлесок, примыкавший к Заречной улице и тянувшийся вдоль полевой дороги до Барнаульской трассы. Безрезультатно; Колька как в воду канул. В последующие два дня, участковый съездил на вторую ферму и в Ярки, там жили друзья Колькины и многочисленная его родня. Никто не знал, где Колька.
Прошло три недели. Выпал первый снег. В деревне понемногу стали затихать сплетни о том, куда пропал Колька. Все склонялись к одному; Кольки уже нет в живых.
Вечером, 27 октября, Иван, сидя на кухне, чистил ТТ. Любуясь вороненой, с синеватым отливом, сталью ствола, мысленно благодарил Бога, что за 18 лет службы ни разу не пришлось воспользоваться оружием. В голове свербилась какая-то мысль… и ускользала. Иван отложил пистолет, попытался сосредоточиться и, клюнул носом. Встряхнувшись и пробормотав; утро вечера мудренее, пошёл в спальню.
Пышнотелая Клавдия, ещё больше раздобревшая с возрастом, спала, раскинувшись по всему дивану. Иван осторожно, стараясь не разбудить, перелез через жену и, втиснувшись между ней и стенкой, мгновенно заснул, едва голова коснулась подушки.
Позавтракав и взяв папироску, вышел во двор. Пальцы привычно мяли мундштук, правая рука замерла с коробком спичек. Мысль, ускользавшая вчера, оформилась. Вспоминая допрос у Личмана, Иван мысленным взором проследил траекторию взгляда старухи и вздрогнул.
На лай собаки вышла мать Михаила. Загнав собаку в будку и закрыв ногами дыру она, молча, ждала, пока участковый не зашёл в дом.
«Михаил дома?».
«На работе», — старуха настороженно смотрела на Ивана.
«Дома кто?».
«Одна я».
Иван подошёл к подполу и открыл крышку. Пахнуло пылью, сыростью и картошкой. Достав фонарик и щёлкнув выключателем, Иван посветил в подпол: «Там Колька?», — старуха кивнула. Он спрыгнул в лаз и, подсвечивая фонариком, пролез в глубину подпола. Рука наткнулась на что-то твёрдое; это был ботинок. Разбросал картошку и в свете фонарика увидел Кольку. Рана в груди была ужасной. Странно, но мыши и крысы не тронули труп. Посветив по сторонам, увидел обрез и, взяв его, вылез из подпола.
Мгновенно протрезвев, Мишка уронил обрез и, подойдя к столу и, взяв папиросы, вышел на крыльцо. Закурил только с третьей попытки, так тряслись руки. Глубоко затянувшись и чувствуя, что успокаивается, осмотрелся по сторонам; в домах соседей свет не горел, на улице никого не было. Докурив и постояв ещё с четверть часа, зашёл в дом. Мать и жена так и стояли, словно остолбенев.
«Неси воды», — приказал Мишка жене и, подойдя к Кольке и захватив за ноги, потянул на середину кухни к подполу. Откинув крышку, столкнул тело и, спустившись, протолкнул по картошке в глубину подпола. Через полчаса, забросав труп картошкой, вылез и, подобрав обрез, швырнул в подпол.
Жена отмывала пол.
Жуткая новость мгновенно разнеслась по деревне.
Похоронили Кольку через два дня.
Мишка Личман получил 18 лет строгача. Из тюрьмы он уже не вернулся так и сгинув там.
Через 18 лет, после того как посадили Мишку, его второй сын в пьяной драке зарезал собутыльника и, получив 18 лет, пошёл по стопам отца.
20.02.2012