Классная классная
У приятеля день рождения. Цельных шестнадцать. Возраст, однако. В наше время в этом возрасте только-только паспорта выдавали. Родители приятеля устроили сыночку днюху. Сами со взрослыми гостями в доме собрались, а нас, молодых, в сад выперли. Благо погода в конце мая стояла наипрекраснейшая. Раз уж повзрослели, разрешили и нам испить из родника огненной водички. В смысле выставили на стол вина, разносолов разных всяких. Нам и без вина дури хватало,а уж с вином так вообще. Вытащили маг, включили музыку и понеслось веселье.
Изредка из дома выползали не совсем трезвые гости, поучали нас уму-разуму, быстренько перекуривали и уползали
в дом продолжать застолье. А у нас танцы-манцы-обжиманцы. Кто-то кого-то уже тискал в уголочке сада, лез под подол, кто-то сосался до опухших губ, кто-то танцевал. Всем находилось занятие. Практически все были парами, только мне пары не досталось. С девочкой своей я перед этим днём рассорился. То есть любовь прошла и титьки набок.И хотя присутствовала она на дне рождения, и хотя сидели мы рядом, но были всё же врозь. У молодых ведь так: если любовь — то до гробовой доски, а уж если ссора — так навеки. Ну или на целую неделю. Неделя ещё не прошла.
Перед Новым годом наша классная ушла в декрет. Дело житейское, когда женщина замужем. Свободных кандидатур не было и поставили нам на класс молоденькую преподавательницу русского языка и литературы. Осенью только пришла в шкoлу после института. За работу она взялась с полной ответственностью и рвением. Не оставляла нас вниманием даже на короткое время. Молодая, холостая, чем ещё заняться, как не воспитанием. Когда Юрок, мой приятель, объявлял о праздновании, безо всякой мысли пригласил и классную. И она пришла. Не с самого начала, в самый разгар веселья, но пришла. С криками и воплями затащили её за стол. Честно говоря, нам она нравилась. Нормальная тётка. Юркины родители выскочили на шум и гам, а узнав в чём дело, тут же утащили нашу классную за свой стол, как она не отнекивалась.
А уж там на неё, молодую и не опытную, насели наши старики. Не ей тягаться с ними в умении пить. У них долговременная практика и огромнейший опыт. Так что спустя некоторое время наша классная вышла на крылечко изрядно покачиваясь. Мы её за наш стол усадили. А то как же: пришла поздравить именинника и не выпила с ним даже стопочку. Непорядок! Тосты за наших учителей, за юбиляра, за нашу молодёжь, за красивых девушек и за единение учеников и преподавателей пропустить было нельзя. И совсем скоро наша классуха растеклась.
У меня, после ссоры с моей девушкой настроение было ниже плинтуса, даже пить не тянуло. Да я и так не особо к этому делу рьяный. Так что изо всей нашей камарильи был на тот момент я самый трезвый. И потому когда Татьяне Фёдоровне стало совсем муторно, утащил её подальше с глаз, напоил водой, заставив выпить целый ковш, потом накапал в стакан немного нашатыря и заставил выпить.
И всё, что она съела и выпила перед этим, украсило уголок Юркиного сада. Ей немного полегчало. Юркина матушка помогла мне утереть классную и попыталась утащить её в дом с целью уложить спать. Не тут-то было! Домой, строго домой! А до её дома, как до Берлина раком. Но женщина, если ей чего в голову взбредёт, своего добьётся, тем более в таком состоянии. И пошли мы с ней в сторону остановки общественного транспорта. Почему я? Самый трезвый. К тому же остальная наша компания даже не заметила потери бойца. В том числе и моя девушка, что стало причиной окончательного разрыва. Я надеялся на её помощь, а зря.
В те годы наши люди в булочную на такси не ездили. И вообще такси было роскошью. Автобус в нашем посёлке ходил тоже до определённого времени. Так что остановка общественного транспорта была нам и не особо нужна. Тем более, что вначале Тамара Фёдоровна что-то соображала, а пока шли, её прилично развезло. И тащить на себе волоком пьяную женщину, пусть даже и такую хорошенькую, особого желания не имелось. Выход нашёлся скоренько.
Мы жили недалеко от остановки. В этот день, как и в несколько последующих, дом стоял пустой. То есть кроме меня там никого не обитало. Матушка с младшенькой к бабуле умотали помочь с побелкой и огородом. Вот и потащил я классуху к себе, решив, что из двух зол надо выбрать наименьшее. Проспится и поедет домой. Мужа нет, дети не плачут, так что переспит и у нас. Вот и дом, доплелись, слава те. Уже во дворе женщина вдруг присела, перед этим попытавшись изобразить задирание подола и стягивание трусов. Ни того, ни другого у неё не получилось, а потому струя мочи не журчала весело, вырываясь на волю, а вяло растекалась по трусам и подолу платья. Да, неприятность. А она не соображает ничего. Ну и ладно. Затащились в дом.
Хоть и классная, а на кровать ложить обсосанную женщину не стоит. Хотя бы раздеть надо. Посадил на стул и начал стягивать платье. Опыт в этом деле у меня имелся. матушка после смерти отца одно время крепко загудела. Так что приходилось сталкиваться с разными ситуациями. И потому получилось у меня и платье с преподши стянуть, и комбинашку, и трусы. И на кровать её завалить. Отбросив в сторону мокрые вещи, пошёл за полотенцем. Если не обтереть, так к утру всё провоняет, да и раздражение на коже будет. Жалко же. Вон у неё какая кожа бархатистая, беленькая, нежная. И промежность розовая. Не то, что у мaмки. Да и титьки ничего. Нет, пора завязывать со смотринами, вон уже штаны дыбом встали. А она на спине лежит, ноги раскинула и сопит в две норки, спит сном праведницы.
Всё, с делами управился, надо и о себе позаботиться. Вот лежит баба голая. И что из того, что yчилка? В первую очередь баба. Можно не спеша рассмотреть. Титьки небольшие, сосочки остренькие, твёрденькие на ощупь. И сами титьки ещё не обвисли, стоят. Правда тут не сосем стоят, немного расплющило их. Ну так у мaмки, когда лежит на спине, вообще куда-то под мышки сползают. И животик небольшой. А уж лобок…
Пухленький, в рыжих волосах. И волосы подстрижены ровно. Ишь ты, за мунькой своей как ухаживает. Ну-ка, ну-ка, а что там ниже? Что это там такое спряталось? А! Две пухленьких губки, что слегка приоткрылись, выставив бархотку склеившихся малых губ. Розовые. У мaмки синеватого цвета, а у этой розовые. Дай пощупаю. Всё одно спит и ничего не чует. И секилёк у неё есть. И даже больше мaмкиного. И отзывчивый какой. Ишь ты, сразу вылез, едва его тронули, подрос, отвердел. А внутри там что? В смысле шоркают её, или пока нет ещё. У-у, давно уж шоркают. Никакой девичьей преграды нет и в помине. Смело можно драть.
Наползавшись вдоволь по телу классной, повернул её на бок. Уж как обходиться с женщинами в таком состоянии мне знакомо.
Особенно сестре нравилось встать на стул на коленки и выставить попу. А я сзади головкой тёр её меж губок, так чтобы головка ходила от попы до секиля. Соответственно не стараясь проникнуть внутрь. Она начала мне давать пошоркать меж ляжек. Сожмёт их, а я стараюсь, пока не спущу. Так что разгрузка была. А тут она то ли к крёстной ушла ночевать, то ли к бабке, уж и не помню. Вот я мaмку раздел, положил на бок. Мало ли что, вдруг плохо станет.
И задница её торчит передо мной, да ещё ноги согнула, так что и лохмашка раскрытая выставилась. И сеструхи нет. Решился я. Потряс мать, потеребил. Нет, крепко спит, даже не мычит. Ну так тому и быть. Прилёг рядом, избавившись от трусов, взял рукой своего торчуна и начал меж губ тереть. Дело-то знакомое. Раза два-три провёл и вдруг — раз! — и провалился. Провалился во что-то мокрое и жаркое. Мне показалось, что жаром этим меня обожгло. Неужто я попал в муньку? Точно! Замер, скорее от неожиданности, нежели от испуга. Мать всё одно не чует ничего. Да и не такого у меня размера писун, чтобы она что-то особо почуяла. А потом, немного пообвыкнув, начал двигаться.
Потому ли, что часто с сестрой занимались этим делом, либо потому, что у мaмки всё внутри было мокро и расслабленно, но гонял я сравнительно долго. И спустил, прижавшись к материному крупному заду.
В эту ночь я приходил к ней ещё два раза.
Так что едва повернув yчилку на бок, прилёг я рядом и начал водить по её губам своим писуном, стараясь головкой раскрыть губы. Всё получилось. И вскоре, вначале головка, а потом и весь ствол, скрылись внутри yчилкиной муньки. Да, с материной не сравнить. Намного уже и теснее. Только бы не спустить внутрь. Я после первого раза перестал спускать в мать. Всегда имел при себе тряпицу. И едва начинал спускать, пользовался ею. И тут уже всё было приготовлено.
Вытеревшись и передохнув, начал играть. Пальцами теребил губы, секиль, титьки. В теории зная что-то о сосульках, решил попробовать всунуть yчилке в рот. Правда ничего не вышло. Меж губ вставил, а вот рот она открывать не захотела. Ничего, просто по губам поводил, и то хлеб. И меж титек, и по соскам головкой. Потом повернул на живот и, подложив под лобок подушку так, чтобы зад приподнялся, начал изучать её с тыла. Вставлю в письку головку, потом вытащу и по очку помажу. И так до тех пор, пока очко не заблестело от смазки. А вдруг получится! Мы с сеструхой попробовали как-то, да не понравилось ей. Попка ещё узенькая, больно. А тут девка взрослая, а у меня не шибко большой, вдруг пролезет. Хоть и пьяная, хоть и спит, а очко сжала, не протолкнёшь. Можно, конечно, было попробовать силком, да вдруг проснётся. Ну её. В муньку буду сношать.
Спустив три раза, устал. Натянул трусы, пошёл в мaмкину комнату и погладил одежду yчилки. Развесил на спинке кровати, где она спала. Платье, потом сорочку, лифчик и трусы. Всё чистое, глаженое. А что, мне привыкать, что ли? И за сестрой, и за мaмкой ухаживать доводилось.
Утром Татьяна Фёдоровна проснулась раньше меня. Я слышал, что она одевается. Из материной спальни выход сразу на кухню, а уж из кухни на веранду и потом на улицу. А от нашей комнаты надо ещё через зал пройти. Так что на кухне я оказался немного раньше. И как же вспыхнули щёки у нашей классной, когда она увидала меня. Не красные, бордовые. Аж слёзы на глаза навернулись. Но нашлась, не растерялась.
— Я как тут очутилась?
— Да это, мы с Вами до остановки дошли, а автобуса нет. Вот и пришли к нам.
Она соображала, как спросить про то, почему оказалась в кровати голяком, и не находила слов. А я сказал
— Мы когда шли, Вы немного испачкались. Ничего страшного.Я умею стирать и гладить. Я ничего не испортил. Пока Вы спали, всё и высохло.
И не давая ей задать следующий вопрос продолжил
— Вы в комнате разделись, а я смотрю, что всё грязное, я и постирал. Это ничего? Или не надо было? Я и матери стираю, и сестре. Я умею.
Немного помолчав, сказала
— Я пойду.
— Да куда ж голодной? Я вон чай заварил. Сейчас позавтракаем и пойдёте.
Чаепитие проходило в молчании. Краснота со щёк Тамары Фёдоровны не сошла, хоть и поубавилась. Она прихлёбывала чай, уставившись в стол, молчала. И я молчал.
Проводил до остановки. Уже на остановке она спросила
— А мы дома были одни?
Я удивился
— А с кем же ещё? Мать с сестрёнкой у бабули, а ночью кто в гости придёт?
— Мне неудобно, что так получилось, некрасиво. Ты…ты уж извини. И…и не надо говорить, что я у вас ночевала.
— Дак почему? Не на улице же. А куда ехать, если автобуса нет? Вот и переночевали.
— И всё-таки…
— Да и ладно. Вы езжайте, не думайте ничего. Бывает. У нас в посёлке никого не удивить этим. Ну немного не рассчитал человек силы. так что из этого?
— Ох, и мужичок же ты! Ладно, вон автобус идёт. Я поехала. До свидания. В шкoле увидимся.
Классная руководительница долго присматривалась, выискивая признаки того, что я кому-нибудь рассказал о происшествии. А зачем? И постепенно успокоилась. подозрительность ушла. А тут каникулы. А уж следующий год был выпускным.