Чего не бывает

Она с девичьей прытью прыгнула мне на шею и мы по родственному смачно расцеловались в губы. Она пахла дорогими духами, была весела, жизнерадостна, из нее просто струилась радость. Гришка же напротив, был чем озабочен, хмур и невесел, казалось даже, что Наташка порой раздражает его своей неуемной радостью Как и всегда бывает после долгих разлук вопросы сыпались градом, мы перебивали друг друга, кричали, хохотали. Шум в доме стоял великий. Тетка Настена жила со своим дядей Васей в крепком бревенчатом доме с обширной застекленной терраской и пристроенным к дому просторным, чистым сараем. Поодаль дома была срублена банька, рядом был пчельник,

огород, сад. Дом стоял в Кормушке на самом выгодном месте – небольшом холме с чудесным видом на протекающую внизу в долинке речушку Змейку с широким песчаным откосом и озерцом, в котором мы так любили купаться. И моя жена Нина и Наташка выросли в этих местах, все им здесь было родное. Настена доводилась сестрой моему тестю, никуда не выезжала из родной деревни и жила со своим дядей Васей в этом самом наследственном доме, который стоял в Кормушке с незапамятных времен, когда в колхозах боролись с кулаками, в лесных землянках коротали свой век недобитые белогвардейцы, а в сельсоветах свирепствовали комбеды. Жили они всегда в достатке, детей не имели и были рады, когда у них гостили родственники. Вечером, после обильного застолья, на котором дядя Вася потешал всех солеными деревенскими шуточками и ядрено поддевал москвичей, не стесняясь в выражениях, он еще немного поиграл на гармошке, а когда большие настенные часы с невыразимым шумом и хрипом пробили полночь, все стали укладываться спать. Разместить нас было непросто. Те, кто постарше заняли высокую, двуспальную кровать и диван, а всю молодежь уложили в горнице на полу. Для нас с женой и Гришки с Наташкой притащили две огромные пуховые перины и разложили их рядом на полу. Жены легли по краям, а мы с Гришкой друг к другу спинами. Ночью стало очень жарко и Гришка переполз через жену на край перины, так что Наташка оказалась рядом со мной. Я сразу почувствовал прикосновение ее горячего бока. Она спала в длинной полотняной рубашке и моя рука совершенно случайно упала ей на плечо. Вдруг я почувствовал, как она легонько приподнимает плечо и сдвигает кисть моей руки ближе к своей груди. Я не сделал ни малейшего движения воспрепятствовать этому. Ладонь моя оказалась совсем близко к ее соску и он напрягся, будто в предвкушении ласки. Я, млея от страха быть разоблаченным и пойманным, чуть – чуть пошевелил пальцем и прикоснулся к соску. Наташка сделала мне знак едва заметным ласковым прикосновением. Рука моя осмелела. Я стал легонько поглаживать сосок и трогать его. Дыхание Наташки стало прерывистым. Мне мешала ее полотняная рубашка, потому что я не мог пробраться к голой груди. Она слегка пододвинулась ко мне, переменила позу и пустила руку в проем. Мы действовали крайне осторожно, бесшумно. Никто ничего не слышал и не видел. В комнате была кромешная тьма и все, после обильной выпивки, спали как убитые. Я гладил Наташку по голой груди, щупал ее набухающие соски и тихонько целовал в шею. Вдруг я почувствовал, как она сгибает ноги в коленях, лезет к себе руками под рубашку и снимает трусы. Хуй мой встал дыбом. Она вытащила трусы и провела ими по моему прыгающему от возбуждения хую. Я придвинулся к ней ближе и залез рукой под рубашку, подбираясь к пизде. Скоро моя рука уже лежала на ее выпуклом лобке, увитом нежными шелковистыми волосами. Я с невыразимым наслаждением сунул пальцы в вульву, нащупал клитор и стал ласкать его. Наташкина рука залезла ко мне в трусы и нежно и трепетно дотрагивалась до хуя, поглаживая его. Я вовсю орудовал у нее во влажной, истекающей соком пизде и прижимался к Наташке теснее. Надо было что – то делать, не мог же я трахнуть ее прямо здесь. Мы до такой степени возбудились, что не могли более себя сдерживать. Наташка раздвинула ноги, так чтобы я мог подлезть под нее и попыталась впихнуть мой хуй во влагалище. Он вошел в него, вошел глубоко, я почувствовал как член обволокло горячими нежными тканями, но оставаться в таком положении и продолжать соитие у нас не было никакой возможности. Как только бы мы начали громко дышать и шевелиться, нас сразу бы засекли.

– Пойдем, искупаемся, – предложила она.

Мы вышли на улицу. Она накинула на себя бушлат и была чертовски хороша в этом наряде. Я шел с ней рядом, как Адам. Огромное звездное небо простиралось над нами. На песке у самой воды мы разложили бушлат и снова приникли друг к другу. Тело ее на ночном воздухе стало прохладно и матово светилось в лунном свете. Я целовал ее в грудь в губы, лизал языком соски. Наташка, примостившись у меня между ног, рассыпала по мне свои роскошные волосы и, глубоко забрав в рот головку хуя, с наслаждением сосала его. Пизда ее, на которую я наложил обе руки, по – прежнему была влажная и горячая и она неудержимо манила меня к себе.

– Хочешь мы начнем здесь, а кончим в воде? – спросила она, но я отрицательно покачал головой. – Не хочу, чтобы ты обратилась в русалку и утащила меня на дно, – ответил я и она рассмеялась. Мы растягивали удовольствие и я старался сделать все, чтобы на этот раз оргазм ее был полнее, но опять не успел, – сперма изверглась из меня раньше времени.

– Иди остудись, – крикнула она и первой бросилась в воду. Вода была теплая и мы недолго поплавали вместе, распугивая уток, прятавшихся в прибрежных камышах. Когда мы вылезали на берег, вдруг из воды выпрыгнул на полметра огромный серебристый сазан и с шумом плюхнулся в воду.

– У меня с мужем ничего подобного не было, – сказала Наташка, закутываясь в бушлат и прижимая меня к своему мокрому животу. Я с самой Нинкиной свадьбы завидовала ей и втайне мечтала о тебе. Но учти – это у нас с тобой в первый и последний раз. Больше никогда не повторится.

Когда мы подходили к дому, она вдруг вздрогнула и сказала:

– Не хочу туда. Пойдем в сарай. Тебе надо во что – нибудь одеться. Потом объяснишь жене, что ночью захотел искупаться.

Как только мы вошли в сарай, она скинула с себя бушлат, подошла к низкой поленице и облокотилась об нее руками, В темноте ясно обрисовывалась ее стройная фигура, похожая на виолончель.

Ну, – сказала она, будто угадывая мои мысли, – сможешь еще раз сыграть на мне своим замечательным смычком? Только не води им по струнам, а ударяй по ним изо всех сил. Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, чтобы ты отхлестал меня. Я очень хочу тебя. Хочу до безумия.

Я подошел к ней сзади, поставил раком и стал ебать на манер того, как жеребец ебет кобылу – жестоко и немилосердно, я знал, – она хотела именно этого. Зад ее пружинил подо мной, как диван, она по – прежнему упиралась руками в поленицу и это был наш грандиозный финал – скерцо – фуриозо. Груди ее тряслись под напором усиливающейся страсти и я иногда ловил их в руки, как мячи и снова отпускал, хватал за ягодицы и напяливал на себя; все тело ее сотрясалось в конвульсиях; она уже не стонала, а громко кричала от боли и наслаждения; накал наших страстей достиг апогея и мы находились в полном и окончательном безумии. Наконец, в самом конце, я так сильно нажал на нее и вогнал в глубину лона свой семяизвергающий член, что она не удержала руки на поленице, ухватилась за ближайшее бревно, и поленья с грохотом покатились куда – то в строну, ничуть не повредив нас. Она звонко захохотала, пока я вытирал хуй об ее упругие ляжки.

– Что мы делаем, Наташка, что мы делаем, – бормотал я. – Я никогда не представлял, что такое возможно.

– Я тоже, – тихо и обреченно ответила она. – Надо пойти в баню, привести себя в порядок. Думаю, это конец..

Мы снова вышли на улицу и тихо, как воры, пробрались в баню. Здесь было еще тепло, в деревянной кадушке и в котле сохранилась горячая вода. Я усадил Наташку на полати и не давая ей пошевелиться принялся смывать с нее следы наших грехов. Она позволяла делать с собой все, что я захочу. Я добрался до самых сокровенных уголков ее влагалища. Она подняла ноги высоко на полку, широко раздвинула их и откинулась на спину. Впервые, может быть, я так близко увидел женское потаенное лоно, откуда мы выходим на свет. Я тщательно промыл у нее в каждой складочке и близко наклонился к лону. Мне захотелось вдруг припасть к этому живому цветку губами, уткнуться в него лицом. Я прикоснулся к лону губами, высунул язык и погрузил его в самую глубь вульвы. Сначала мне показалось, что это не очень приятно, но через мгновение, я уже не мог себя удержать и все глубже и глубже погружал в пизду свой горячий язык. Я усиленно работал языком, и как ни странно, получал от этого все увеличивающуюся порцию блаженства. Я чувствовал как ее тело начинает дрожать мелкой дрожью и усиливал движения губ и языка. Я упивался ею. Она впала в экстаз и приближалась к божественному и окончательному оргазму, я чувствовал, что это зависит только от меня и сам испытывал невыразимое удовольствие. Вот оно, вот!… я почувствовал, как на язык мой из самой глубины влагалища надвинулся плотный слизистый шар, солоноватый на вкус и из него пролилось женское семя, ее живородный сок. Я схватил ее за бедра и удерживал их, потому что они содрогались в конвульсиях и бились у меня в руках, будто рыбы.. С конца моего члена от сладострастного напряжения что – то потекло, я взял на руки ее обмякшее, бесчувственное тело и опустил себе под ноги. Потом я наклонился над ней и сунул в ее открытый и влажный рот свой тяжкий, сочащийся от перевозбуждения член, который будто ждал этого, потому что сразу занял собою всю полость ее рта, как израненный стебель, попавший, наконец, в вазу с водой. Так мы сидели некоторое время, пока хуй, внезапно опав, не выскользнул у нее изо рта и не упал к ней на шею. Мы были предельно измождены и счастливы. Не помню уже как мы пробрались в дом, как улеглись спать подальше друг от друга и как наступило утро.

С тех пор прошло много лет. Мы по – прежнему дружны с Наташкой и ведем себя так, как и должны вести себя родственники. Ничего подобного с нами больше никогда не происходило. Наташка осталась идеальной матерью, примерной женой и доброй сестрой. Однажды мы провели несколько дней вместе с семьями в деревне Кормушка. Но между нами ничего не произошло. Когда мы встречались с Наташкой взглядами, оба отлично понимали, что повторить прошлое невозможно, да и не надо. Пусть это останется воспоминанием, сном, неправдоподобным безумным приключением, в которое трудно поверить. Я и сейчас по прошествии многих лет иногда думаю, а было ли это в самом деле? Как мы могли совершить с нею такой грех? Но было ли это грехом, я не знаю? Я никогда не спрашивал и, думаю, не спрошу об этом Наташку. Чего только в жизни не бывает. На то она и жизнь. Ни с кем больше я не испытывал подобного раскрепощения и свободы. И это при том, что мы находились тогда под властью рока. Над нами витал рок, я твердо убежден в этом. Древние боги показали свою неодолимую силу и ушли. Но куда? Этого никто не знает. Теперь, как разъятые половинки андрогина, мы до конца жизни будем скитаться по миру и таить под пеплом безумную, роковую страсть. Но почему эта страсть вдруг вспыхнула и погасла? Кто бросил молнию? И что после этой молнии от нас осталось? Мне часто видится во сне река Змейка с берегом, поросшим камышом. И в камышах стоим мы с Наташкой. Я теперь понимаю, что означают образы пустого тростника у Паскаля, Верлена и Тютчева. Это мы, это наши грешные души. Иногда по ночам бог ветра Эол, да Лесной Пан наполняют певучие стволы своим легким дыханием и в тишине под луной слышится заунывная мелодия, которая говорит о том, что ничто и никогда не вернется. До смерти с нами останутся только воспоминания.