And now I wanna be your doll
«And now I’m ready to close my eyes, and now I’ m ready to close my mind, and now I’m ready to feel you in… And now I wanna be your doll!», – «Well, come on!», – напевают мои наушники.
Букет он принес. Нет, приятно, конечно, улыбаюсь послушно и вышагиваю с этим веником до дверей квартиры. Он осторожно интересуется, может ли зайти, да, конечно, родителей – то нет дома, потом он так же осторожно интересуется, можно ли меня поцеловать, безысходно вздохнув, целую сама. Положенное время мы занимаемся сексом, который мне, как мертвому припарка, старательно изображаю оргазм и делаю вид, что мне важны объятья и разговоры после этого.
Убеждаю себя в том, что человек – то все – таки хороший, собеседник неплохой, включаю расчетливую дрянь – и карьера, и квартира, и машина… нет, не мое. Избегаю звонков, избегаю встреч, избегаю. Обложилась работой, учебой, джинсы драные, косметику к черту, прическа клочьями, штангу на плечи – чтоб хоть куда – то энергия уходила. Вечная студентка – возвращение. Иду через парк после очередной студенческой гулянки, слегка навеселе, в руках – купленный только что батон хлеба, от которого уже старательно оторваны несколько кусков. Машина. БМВ, кажется, в темноте шильдик не видно, а очертаний не узнаю, новая, что ли? Слегка притормаживает. «Ага, щас, – думаю я, продолжая ковырять хлеб. – Давай, высунься в окно, дэвушка, а дэвушка…». Проезжает дальше, притормаживает, выходит. Ай, молодца! Сам! Вышел! Ноги ходят! Круто! Продолжаю идти. Вроде, не хачик. Странно. Подхожу ближе. Оппа, костюмчик. Здоровенный – ужас! «Мужчина, вы не Валуев?» – посмеиваюсь про себя. Вдруг, лицо в фарах знакомое уж очень.– Привет ***, – имя знает, и улыбка такая миленькая, лживенькая такая.
– Угу, – пожевывая хлеб.
– Помнишь меня? Я с братом твоим работал. А он дома?
Что ж ты врешь – то? Нет у моего брата друзей на БМВ.
– Тебя подвезти?
– Чего подвозить? Тут идти два метра.
– Давай проведу.
И шлюшка во мне колыхнулась, почуяла опасность. Такую завораживающую, такую возбуждающую опасность.
– Ну, проведи.
Обходит машину – попка какая чудная, – закрывает, шагает рядом, несет какую – то ахинею, я старательно отвечаю, хотя мне уже скучно. Доходим до подъезда. Просит телефон.
– Ты же с братом моим дружишь, у него и проси, – ехидно помахав ручкой, иду к лифту.
Дверь открывается, захожу. Спиной чувствую, что ты следом заходишь. И мне на мгновение становится страшно. Но уже поздно, не правда ли? Оборачиваюсь – от улыбочки не следа. В голове колотится мысль: «Маньяки привлекательными не бывают». Молчу. Глазки у тебя какие прозрачные, реснички светлые, длинные, аж завиваются, губки мягкие кошачьи, что ты со мной с такими губками делать – то будешь?! Обслюнявишь всю и, пару раз дернувшись, кончишь на кеды? Я вспомнила тебя, сучонок, ты к соседу приезжал несколько раз, глазами похотливыми меня ощупывал. Молчу. Ты, наверное, старательно готовил речь, которую будешь мне говорить, зажимая рот. А я просто отступаю к стене лифта и молчу. Нажимаешь наполовину прожженную красную кнопку, лифт, мигнув, останавливается. Мое возбуждение пропало, как и не было. Маньяки привлекательными не бывают. И вот тут совсем неожиданное. Одна пощечина, со звоном – и как у меня наглости хватило? И еще одна маленькая неожиданность. Ты не орешь, не бьешь в ответ – у тебя даже голова с места не сдвинулась, настолько маловато у меня силенок, – ты просто начинаешь смеяться, тихо так, жутковато. Расстегиваешь штаны – ой, надо же, а я прямо – таки и не ожидала, а – вытаскиваешь ремень и, свернув петлей, как аркан, набрасываешь на меня, дергаешь за конец, вывернуться я не успеваю, этот своеобразный ошейник плотно обхватывает мою шею. «Пиздец», – проскакивает в голове. За конец ты дергаешь на себя. Все из рук полетело к чертовой матери. Одной рукой держишь ремень, иногда затягивая, так что я слегка задыхаюсь, другой до шва дорываешь и так основательную дырку на джинсах прямо под задницей, обхватываешь ягодицу, до боли сжимаешь. Мурашки по коже, страшно, больно, хорошо, еще, дальше. Из груди – предательский стон, внизу все влажное, тело горит.
– Снимай джинсы.
– Восемь, девятьсот восемнадцать… – диктую я.